Война в Палестине застала Мусу Алами в его зимнем доме в Иерихоне. Вскоре после перемирия, в середине 1949 г., он опубликовал короткое мрачное эссе на арабском, а затем на английском языке. «Палестинский урок» — одна из первых работ об этой войне, и даже спустя десятилетия остается уникальным среди арабских описаний — из-за откровенности и самокритичности при рассмотрении причин поражения[666].

«Арабы столкнулись с вызовом, первым после своего освобождения от иностранного господства, и не справились с ним, — писал автор. — В ходе этой борьбы у нас имелась возможность полностью покончить с сионизмом и его опасностями, но мы ею не воспользовались».

Он отмечал, что евреи отличались высокой организацией и целиком фокусировались на успехе. Арабы «думали, что победу обеспечат крики», и полагались на спонтанную партизанскую войну, характерную для предыдущего восстания.

«Самой большой политической неудачей оказалась наша неспособность достичь какого-то реального единства между собой перед лицом объединенного врага — в самый критический момент, в ходе исторической и решающей борьбы, когда перед нами маячила катастрофа».

Его глубоко огорчала судьба беженцев: «Даже если в итоге палестинцы покинули собственную страну, это произошло не из трусости, а по той причине, что они потеряли всякое доверие к существующей системе обороны… Кроме того, перед ними витал жестокий призрак Дейр-Ясина».

Когда «Иргун» и «Лехи» при поддержке «Хаганы» захватили эту деревню под Иерусалимом в апреле 1948 г., погибло как минимум сто человек. О доле погибших мирных жителей спорят до сих пор, однако мало кто отрицает, что нападавшие намеренно убили значительное количество гражданских лиц, включая женщин и детей. Дейр-Ясин помог превратить умеренную струйку беженцев в стремительный поток[667].

Не избежали порицания и арабские соседи Палестины: «Позор, что арабские правительства не позволяют арабским беженцам работать в своих странах, закрывают перед ними двери и держат их в лагерях».

При этом Алами считал поражение симптомом более глубоких недостатков. «Палестинский урок» завершался призывом к «полной модернизации всех аспектов арабской жизни и мысли» — политической, экономической, научной и социальной. Первые необходимые шаги — свобода слова, система социальной защиты и равноправие женщин.

Я верю в арабский народ и его великие возможности. Эта катастрофа потрясла нас до основ, нанесла нам глубокие раны и распахнула дверь, ведущую к большой опасности. Если это потрясение разбудит нас, объединит и подтолкнет к новой жизни, из которой мы сможем черпать силы, то рана затянется, опасность исчезнет, а Палестина возродится. И несчастья станут благословением.

Но если нет, то горе в результате[668].

Алами лишился почти всего. Большая часть его собственности теперь находилась в Израиле, а Иерихон располагался в той области Палестины, на которую претендовала Трансиордания (вскоре переименованная в Иорданию), та территория получила название Западный берег. Жена Саадия сбежала с его более молодым личным помощником Васфи ат-Теллем, впоследствии ставшим премьер-министром Иордании. Детей у него не было[669].

Он искал способы помочь беженцам. Как и они, Алами верил, что изгнание недолговечно: вернулись ведь те десятки тысяч людей, которые покинули Палестину во время Великого восстания. Тем не менее он чувствовал, что сейчас этим беженцам нужно найти какое-то практическое занятие. Томиться в бесплодном негодовании — путь в никуда.

Он предусмотрительно припрятал средства, выделенные Ираком для мертворожденной сельскохозяйственной инициативы Лиги арабских государств. Теперь Алами убедил власти в Аммане разрешить ему копать колодцы в засушливых пустошах между Иерихоном и Иорданом.

«Я носил большую соломенную шляпу, изготовленную одним из беженцев, — говорил Алами. — Беженцы, направлявшиеся в лагеря и возвращавшиеся из них, рассказывали историю о сумасшедшем, который упорно копает в пустыне, и смеялись, потому что он платил им за работу хорошие деньги… Уверен, они все надо мной смеялись».

Вопреки прогнозам, вода нашлась, хотя и глубоко под землей. Постепенно возникла ферма под названием «Арабское общество развития», где поначалу выращивали овощи, фрукты и зерно, а затем завели птицу и скот.

Помимо фермы, Алами построил небольшой приют для детей, родители которых погибли в Палестине. Спрос намного превышал предложение: сначала он взял 18 мальчиков, потом их количество выросло до 50, затем до 100 и, наконец, до 160. Самый невероятный исход жестокой и дорогостоящей войны — человек без детей воспитывал детей без родителей, выращивая еду на земле без воды.

За первые два десятилетия через ферму человека, которого сироты называли дядей Мусой, прошло более 600 воспитанников; они получили социальные, сельскохозяйственные и профессиональные навыки, которые превратили их из недоедающих, потерянных и удрученных изгоев в людей, приносивших пользу своему обществу. При помощи грантов благотворительного Фонда Форда был подписан договор на поставку свежих продуктов для ARAMCO — аравийско-американской нефтяной компании, работавшей в соседней Саудовской Аравии. Никогда — ни раньше, ни позже — палестинская трагедия не рождала столь поучительной истории.

«Он часто болел, — пишет биограф Алами, — но его мозг постоянно трудился над большими и малыми вопросами, над амбициозными планами расширения или развития, над мельчайшими деталями хозяйства или благополучия мальчиков». Эта ферма и сироты стали смыслом его жизни. Он потерял почти все, но чувствовал себя более состоявшимся, чем когда-либо.

В июне 1967 г. на Западный берег вернулись танки. На третий день Шестидневной войны бронетанковые подразделения израильской армии (ЦАХАЛ) прокатились по ферме, уничтожив посевы и десятки колодцев. Люцерна засыхала под летним солнцем. Голодные коровы не давали молока, погибло 20 000 кур[670].

Давида Бен-Гуриона — бывшего премьер-министра, которому уже перевалило за восемьдесят, — завалили поздравительными телеграммами из-за рубежа: Израиль с поразительной быстротой не только вновь одержал победу над собравшимися арабскими армиями, но и захватил Западный берег реки Иордан, Голанские высоты Сирии, сектор Газа и Синайский полуостров. Однако Бен-Гурион думал о другом. Он был убежден, что новые территории — это небывалый козырь, необходимый его стране для достижения прочного мира. Нельзя было терять время.

«Телефонный звонок раздался, когда я находился в лондонском отеле: „Вызывает Тель-Авив“. Это был господин Бен-Гурион», — вспоминал Алами в записанном интервью, вероятно единственном в его жизни.

«Я знаю господина Бен-Гуриона более 40 лет. Раньше я виделся с ним почти ежедневно и очень ценил за откровенность. Его откровенность иногда пугала, когда он высказывал свои взгляды на судьбу и будущее арабов. Но хотя мы и не соглашались, мы всегда стремились найти общий язык»[671].

Однако на этот раз связь оказалась плохой. Бен-Гурион выразительно описал их общение так: «Он не слышал меня, хотя я слышал его. Позже стало чуть лучше, и он слышал меня, но я не слышал его».

Бен-Гурион отправил телеграмму:

Сейчас есть уникальный шанс заключить мир между Израилем и его соседями. Ваше присутствие здесь жизненно необходимо. Вы — тот человек, который может поспособствовать установлению мира как никто другой. Умоляю вас немедленно вернуться домой. Сообщите, когда приедете, и мы встретимся в Иерусалиме или в Иерихоне, как вам будет угодно. Ваш Бен-Гурион[672].

Однако Алами не мог вернуться как из практических соображений (его ферма оказалась в закрытой военной зоне), так и из гордости (он отказался возвращаться на Западный берег, пока его статус не определится окончательно). Через посредника он сообщил Бен-Гуриону, что готов к разговору, но не намерен становиться первым арабом, который посетит территорию, занятую Израилем[673]. Он остался в Лондоне, где собирал средства для фермы.

Прошло два года. Бен-Гурион приехал с визитом в Великобританию и попросил израильского посла разыскать своего старого собеседника. Они встретились в отеле Бен-Гуриона — согласно записям посла, «с необычайной теплотой, дружелюбием и объятиями».

В последний раз они виделись два десятилетия назад — в те напряженные судьбоносные месяцы 1947 г., когда Организация Объединенных Наций решала вопрос о будущем Палестины. Теперь Алами сообщил, что у него имеется план по установлению мира. Он предполагает предоставление палестинцам права голосовать за собственных представителей, возможно под опекой ООН, с последующей автономией или объединением с Иорданией.

Бен-Гурион не ожидал такого конкретного предложения. Он сказал, что уже не входит в правительство, но как «друг Алами» хотел бы услышать больше. Они встретятся еще несколько раз[674].

Дневник Бен-Гуриона умалчивает об этих встречах. Но, по изложению Алами, старый сионист проявил неожиданную и беспрецедентную решимость использовать победу Израиля для достижения согласия: он сказал, что ради мира еврейскому государству надлежит отказаться от всех завоеванных территорий — за исключением Иерусалима и стратегически важных Голанских высот[675].

В секретном письме Бен-Гурион сообщил об этих переговорах в министерство иностранных дел Израиля. Прислушались ли к нему в Иерусалиме — неизвестно: его политическая карьера практически закончилась, влияние существенно уменьшилось, а физическое и психическое здоровье заметно ухудшилось.

Переговоры с Алами в середине 1930-х гг. были первой попыткой Бен-Гуриона найти общий язык с арабами Палестины, нынешние стали последней[676].

В 1970 г., во время одного из немногочисленных выступлений Бен-Гуриона на телевидении (оно появилось в Израиле всего двумя годами ранее), на политика насели с вопросом, достаточно ли он сделал для завоевания арабских сердец и умов. Он вспомнил любимую историю сорокалетней давности, когда встретил некоего араба, «очень справедливого и честного человека», который сказал ему, что предпочел бы, чтобы эта земля оставалась бедной и пустынной в течение ста лет, пока сами арабы не смогут ее освоить.

«Я его понимал, — улыбнулся он воспоминанию. — В глубине души я признавался: „На его месте я сказал бы то же самое“»[677].

В 1973 г. началась война Судного дня — неожиданное совместное нападение арабов, которое нанесло Израилю большой ущерб и выявило первые трещины в его показной несокрушимости. Через несколько недель у Бен-Гуриона случилось кровоизлияние в мозг в Тель-Авиве, и вскоре он умер; ему было 87 лет. Спустя шесть месяцев в Бейруте скончался Хадж Мухаммад Амин аль-Хусейни.

Бен-Гурион привел сионистское движение к немыслимым высотам — его имя носят главный международный аэропорт Израиля и улицы почти во всех городах. Муфтия же за последние четыре десятилетия жизни всего один раз пустили в Восточный Иерусалим, находившийся под властью Иордании; в его честь не названы ни бульвары, ни школы в лагерях беженцев, ни военные подразделения. Этот вождь и знаковая фигура Великого восстания сумел сохранить свое положение даже после бесстыдного сотрудничества с нацистами, однако так и не смог вернуть репутацию, утраченную во время фиаско 1948 г.

Ашкар кратко определяет место Хаджа Амина в палестинской коллективной памяти двумя словами: «смущенное молчание»[678].

Муса Алами умер в 1984 г. в Аммане. Когда скорбящие несли его гроб через Иордан, солдаты ЦАХАЛ обыскали и гроб, и тело. Алами похоронили в родном Иерусалиме[679].

Славословия лились потоком.

«Он едва ли не единственный из проигравших в 1948 г., кто сделал что-то практическое», — писал один британский поклонник, удивляясь тому, как он переносил потери, тяготы и оккупацию «с поражавшими меня достоинством и терпением»[680].

Он прожил долгую и насыщенную событиями жизнь, хотя ее омрачали одиночество, разочарование и пагубные ошибки. Очевидным провалом стало уклонение от разрыва с муфтием.

Обоих объединяло сопротивление сионизму (роль Алами в сборе денег и оружия для восстания оставалась тайной до самой его смерти), однако их взгляды, убеждения составляли резкий контраст. Это расхождение проявилось еще сильнее после 1948 г.: Алами считал своими друзьями многих израильтян, а после 1967 г. особенно сблизился с Рут Даян, активисткой движения за мир и женой министра обороны. В конце концов Алами осознал фундаментальный экстремизм муфтия (еще в 1970-е гг. он опасался, что тот может его убить), но к тому моменту было уже слишком поздно.

«Хадж Амин стал его трагедией», — выразился один его близкий знакомый[681].

«Муса Алами обладал огромным личным обаянием», — восхвалял его Элияху Эйлат, первый посол Израиля в Вашингтоне, арабист и близкий товарищ.

Он отличался глубокими аналитическими способностями и четко излагал свои мысли — как в отношении содержания, так и выводов. Очень терпеливо реагировал на чужие идеи, даже когда не соглашался с ними… Старался не проявлять неуважения к ценностям, которыми дорожили его собеседники, или к достоинству других людей, включая оппонентов.

«Алами не поддерживал сионизм и не симпатизировал идее возрождения еврейского очага на его древней родине, — пишет Эйлат. — Наоборот, в различные периоды жизни он боролся против сионизма и стремился ограничить возможный рост и развитие еврейского национального очага. Он и его предки родились в Палестине, и он хотел видеть ее арабской страной».

Алами посвятил свою жизнь и деятельность палестинскому делу. Но прежде всего, как указывает Эйлат, он был гуманистом, ставившим человечество в центр своих устремлений. «Конечно, не раз эти принципы подвергались серьезным испытаниям. И хотя Алами не всегда удавалось выдержать их, его неудачи никогда не обусловливались личными мотивами или интересами».

^{Алами в последние годы жизни (MECA Arab Development Society, GB165–0324 5/5/1–009)‹‹20››}

Эйлат отдал дань памяти Алами своей речью «Памяти искателя справедливости и мира»[682].