Минуло три четверти столетия, а чудовищность преступлений, совершенных нацистской Германией и ее пособниками, по-прежнему не поддается пониманию. Целые семьи и даже целые городки расстреливали из пулеметов у выкопанных ям, травили газом и сжигали в рамках системы убийств в промышленных масштабах, сочетавшей поразительную жестокость с беспрецедентной эффективностью. В Венгрии, Чехословакии, Литве и Латвии выжило лишь трое из десяти евреев. В Германии — двое из десяти. В Польше с ее крупнейшим в Европе еврейским сообществом к концу войны в живых остался лишь каждый десятый[644].
Затронуло это и практически всех евреев Палестины. Жену и сына Исраэля Хазана — того самого торговца домашней птицей, убийство которого инициировало Арабское восстание, — отравили газом в Освенциме вместе с 95 % евреев Салоник. Мать повешенного Шломо Бен-Йосефа была среди 25 000 евреев Луцка, казненных в лесу за городом[645]. Ури Цви Гринберг, поэт-боевик, никогда больше не увидел ни родителей, ни братьев, ни сестер; лишился родных и Менахем Бегин, который прибыл в военную Палестину в форме польской армии, но вскоре возглавил «Иргун».
Семья Давида Бен-Гуриона в основном уцелела — за эти годы политик успел перевезти в Палестину большую часть своей родни. Единственной его близкой родственницей, попавшей под колесницу нацизма, оказалась любимая племянница Шейнделе.
Однако он так и не смог простить британцам отказ от сионизма и Белую книгу, которая практически заперла ворота Палестины на шесть черных лет войны. Он заявлял, что если бы власти приняли план раздела, предложенный комиссией Пиля в 1937 г., то «не исчезли бы шесть миллионов евреев Европы. Большинство из них оказались бы в Палестине и выжили».
Это убийственное обвинение, но в конечном счете оно неубедительно. Палестина конца 1930-х — начала 1940-х гг. не могла принять сразу миллионы иммигрантов — тем более тот клочок территории, который сионистам предлагал Пиль. Как бы то ни было, но утверждение Голды Меир, что можно было спасти «сотни тысяч евреев — а вероятно, и намного больше», опровергнуть гораздо сложнее[646].
Артур Кёстлер, плодовитый и эксцентричный британский писатель еврейского происхождения, родившийся в Венгрии, прежде всего известен своим великим романом о тоталитаризме «Слепящая тьма»{47}. Но еще он провел несколько межвоенных лет в Палестине и написал ныне забытое произведение «Воры в ночи»{48}, действие которого разворачивается во время Великого восстания.
В другой своей книге, пронзительной хронике мандата, он признает «неоспоримую вину Британии в том, что она закрыла евреям путь в Палестину», но основной причиной называет «недостаток воображения — неспособность британского ума понять, что ужасающие угрозы Гитлера в адрес евреев произносились всерьез. Страх перед надвигающейся резней был списан на еврейскую истерию».
Не оправдывая Британию, Кёстлер в то же время рассматривает это решение в существовавшем контексте. На фоне других великих держав — безумной Германии, сотрудничавшего с ней Советского Союза, отстранившейся от европейских проблем Америки — Белая книга выглядит скорее «грехом бездействия, нежели расчета». Писатель заключает, что подобную политику «нельзя измерять абсолютными этическими стандартами; ее нужно оценивать на фоне нравственной ущербности Европы того времени»[647].
К анализу Кёстлера следует также добавить определенный скрытый антисемитизм, присущий британскому чиновничеству. Вот необычно откровенное, однако в целом вполне типичное мнение: верховный комиссар Палестины Макмайкл пишет в министерство колоний в начале войны.
Евреи, как мне кажется, совершают принципиальную ошибку, пытаясь со всей сопутствующей оскорбительностью, которая заставляла другие народы периодически устраивать им погромы на протяжении истории, утвердить свой статус государственности и конкретизировать свои территориальные претензии, не считаясь с правами других людей. Ситуация значительно облегчится, если и когда после войны удастся найти альтернативный дом для тех, кто не захочет остаться в Палестине упакованными, как сардины[648].
В своих неопубликованных мемуарах Малкольм Макдональд утверждал, что составлял некоторые части Белой книги со слезами на глазах. И все же, отмечал он, британцы «не имели права идти на поводу у эмоций», они должны были действовать исходя из «абсолютного, несентиментального и, как сказали бы некоторые, даже циничного реализма».
По его словам, выслушав лучшие советы, особенно от министерства иностранных дел и военачальников, он пришел к выводу, что Британия просто не может рисковать, настраивая против себя арабский (а потенциально и мусульманский) мир накануне войны:
В конце концов, они были специалистами. И кто я был такой в 37 лет, чтобы говорить им, что они ошибаются, пусть даже я и занимал пост министра колоний? Единственное, за что я себя осуждаю, — возможно, мне следовало бы придерживаться более высокой квоты для еврейской иммиграции. Иногда меня мучила совесть. Но, честно говоря, я сделал все, что мог… Если бы Британия проиграла, а Гитлер победил, не было бы никакого национального очага. Евреев бы убили или изгнали из Палестины, как и 2000 лет назад.
По словам Макдональда, где-то в глубине сознания у него теплилась мысль, что если Британия выиграет войну, то он «сможет предложить сионистам более выгодную сделку. Это означало бы отказ от Белой книги; да, очередное изменение политики, но в этом нет ничего нового, не так ли?»
«Если смотреть с точки зрения сионистов, они были правы, выступая против меня, однако я не еврей и не сионист, так что в первую очередь должен думать о Британии и демократии в целом, — заметил он. — Я не говорю, что Белая книга права. Я лишь объясняю причины ее появления, и будь я проклят, если вижу, что можно было сделать еще»[649].
Историческая литература о холокосте огромна. Литература о военном периоде жизни Мухаммада Амина аль-Хусейни не столь обширна, но все же эта тема хорошо изучена.
Бежав из Ливана в женской одежде, муфтий нашел убежище в Ираке, где поддержал переворот в пользу стран «оси», а затем снова ускользнул из британских лап (за его убийство выступал Черчилль — теперь уже премьер-министр). Оттуда Амин перебрался в Италию к Муссолини и, наконец, в Третий рейх[650].
В Берлине он встретился с Гитлером, который заверил его, что после завоевания Европы целью Германии на Ближнем Востоке станет «исключительно уничтожение еврейского элемента, проживающего в арабских странах под защитой британской власти».
Он познакомился с Генрихом Гиммлером, вторым нацистом после фюрера. «Гиммлер имел огромное влияние в Германии, — писал позже Мухаммад Амин в арабских мемуарах, — как рейхсминистр внутренних дел, рейхсфюрер знаменитых войск СС, глава управления имперской безопасности и гестапо… Я неоднократно встречался с Гиммлером, и мне нравились его ум, изобретательность и знания».
Муфтий упорно добивался того, чтобы еврейские беженцы не могли добраться до Палестины. Летом 1943 г. он призвал Венгрию отправить своих евреев туда, где они будут оставаться «под активным контролем, например в Польшу, чтобы тем самым защитить себя от этой угрозы». Вскоре он узнал — из слов самого Гиммлера, как прямо указано в его мемуарах, — что нацисты уже убили три миллиона евреев[651].
Мухаммад Амин был полезен нацистам в первую очередь как пропагандист и вербовщик в арабских и исламских странах. Он помог Гиммлеру завербовать две дивизии боснийских мусульман для Ваффен СС и регулярно выступал в нацистских радиопередачах на арабском языке.
«Если, к несчастью, Англия одержит победу, евреи обретут господство над миром, — говорилось в одной из типичных передач. — Если, не дай бог, победят Америка и ее союзники… арабы никогда больше не поднимутся»[652].
В другом выступлении он предупреждал, что «в силу характера евреи не способны сохранять верность кому-либо или смешиваться с любой другой нацией; они живут как паразиты среди народов, сосут их кровь, крадут их имущество, извращают их мораль и при этом требуют тех же прав, которыми пользуются местные жители». По его словам, мусульмане должны поставить цель — изгнать всех евреев из арабских и мусульманских стран; это единственный путь к спасению, и сам Пророк подавал такой пример.
«Антисемитизм муфтия и его сотрудничество с нацистами не подлежат никакому сомнению», — утверждает ливанский ученый Жильбер Ашкар в своей книге «Арабы и холокост» (The Arabs and the Holocaust).
При этом в мемуарах Мухаммад Амин пытался показать, что сотрудничество направлялось не против евреев, а исключительно против сионизма: «В Германии я старался оказать посильную скромную помощь нашему палестинскому делу… потому что был уверен, как уверен и сейчас, что если бы Германия и страны „оси“ победили, то от сионистов в Палестине и арабских землях не осталось бы и следа»[653].
В середине войны в Иерусалиме внезапно умер Джордж Антониус; ему было всего пятьдесят. По словам его бывшего работодателя из США, в последние месяцы жизни он был «растерян и болен»: потерял работу и получил документы о разводе от жившей отдельно жены. Несмотря на успех его книги, после смерти не осталось ни завещания, ни имущества — ничего, что он мог бы оставить своей маленькой дочери.
«Антониус умер в тот момент, когда он был больше всего нужен, — писал историк Альберт Хоурани, — в тот момент, к которому его готовила вся жизнь».
Его похоронили на православном кладбище на горе Сион. На надгробном камне выбита строка из старого арабского стихотворения, взятая с титульного листа книги «Арабское пробуждение»: «Встаньте, арабы, и пробудитесь!»
Эпиграф стал эпитафией.
Одним из тех, кто нес гроб, был Муса Алами. Он утешал себя тем, что книга друга переживет автора и останется непреходящим вкладом в борьбу за арабскую Палестину. Когда замолк Антониус, именно Алами стал главным английским голосом в этой борьбе, вступившей в наиболее критический период.
Он понимал, что война изменила все. Раскрывшиеся подробности о размахе нацистских зверств усилили международную — и, что крайне важно, американскую — поддержку сионизма, одновременно сделав Амина дипломатическим парией. Вскоре после войны Алами сказал одному британскому чиновнику, что Лондон «вероятно, совершил ошибку, не вытолкав его [муфтия] совсем»[654].
И все же правильно это или нет, но для большей части арабской общественности Палестины именно муфтий оставался главным воплощением их национального движения. Алами никогда не осмеливался публично говорить о своем глубоком разочаровании в этом человеке — то ли из национальной солидарности, то ли из страха за свою жизнь[655].
«Где та Белая книга? — вздыхал Алами после окончания войны. — Смеем ли мы мечтать о ее возвращении?»[656]
В послевоенные годы он был очень занят: в 1945 г. его назначили палестинским делегатом в созданной Лиге арабских государств. Болезненно осознавая неумение арабов поддерживать связи с общественностью, он возглавил бюро публичной дипломатии Лиги в Лондоне, а также в Вашингтоне и Нью-Йорке. Этот город недавно стал местом штаб-квартиры новорожденной Организации Объединенных Наций.
Он убедил Лигу арабских государств учредить фонд для развития земледелия, повышения грамотности, улучшения гигиены и медицины в деревнях Палестины, а также для поддержки крестьян, чтобы они от отчаяния не продавали свою землю евреям. Образцом для этой инициативы послужил Еврейский национальный фонд: Алами был практически единственным представителем палестино-арабской элиты, готовым учиться на очевидных успехах сионистского противника. Впрочем, несмотря на высокие цели фонда, деньги поступали медленно: лишь Ирак выполнил свое обязательство в размере 250 000 фунтов стерлингов[657].
Измученная войной Британия теряла власть в Палестине. Еще до перемирия реализовался наихудший ожидаемый сценарий, связанный с Белой книгой: арабское восстание в Палестине сменилось еврейским. Новый мятеж возглавили сначала «Иргун» и отколовшаяся от него организация «Борцы за свободу Израиля» (Лохамей Херут Исраэль, сокращенно «Лéхи»), а после заключения мира к ним присоединилась «Хагана». Последняя организация тесно сотрудничала с Британией во время войны, но сейчас возмутилась тем, что Палестина по-прежнему в целом закрыта, хотя выжившие томятся в лагерях для перемещенных лиц, а к власти в Лондоне вернулась Лейбористская партия, открыто поддерживающая сионизм.
Когда новый президент США Гарри Трумэн предложил Великобритании впустить в Палестину 100 000 выживших, Британия попросила Америку помочь нести тот непосильно тяжелый крест, которым стала Святая земля. В результате появился Англо-американский комитет по вопросу о Палестине, отразивший растущую роль Вашингтона в палестинском вопросе.
Доклад этого комитета, в котором рекомендовалось выделить еврейский и арабский регионы под дальнейшей британской опекой, в итоге отвергли обе воюющие стороны, и разозленная Британия передала все это кровавое дело в ООН.
«Отвратительное руководство Хусейни привело к накоплению поражений, — пишет Ашкар о муфтии, — и если палестинцы хотели избежать катастрофы, Накбы, то открытым оставался единственный путь — раз и навсегда избавиться от политического влияния этой сомнительной личности… По этому пути не пошли»[658].
Весной 1947 г. ООН создала Специальный комитет по Палестине. По настоянию муфтия палестинские арабы в очередной раз устроили бойкот. Алами в неофициальном выступлении предупредил, что любые территориальные уступки сионизму ввергнут регион в войну: «Явная несправедливость не становится справедливой только потому, что Организация Объединенных Наций по собственным соображениям решит ее поддержать»[659].
В сентябре комитет советовал раздел, воплотивший в себе дух и главную рекомендацию плана Пиля десятилетней давности, однако с некоторыми территориальными и иными изменениями[660].
29 ноября Генеральная Ассамблея ООН одобрила эту схему.
На следующий день началась настоящая арабо-еврейская гражданская война. Фавзи-бей, герой Великого восстания, вновь объявился в Самарии и Галилее и возглавил ополчение, и в первые месяцы инициатива принадлежала арабам. Однако в апреле 1948 г., когда близился объявленный срок вывода британских войск, «Хагана» перешла в наступление. В течение нескольких недель один за другим пали крупные города с арабским или смешанным населением — Тверия, Хайфа, Яффа, Цфат, Бейсан. Гражданская война в Палестине подошла к резкому завершению, и победителями в ней оказались евреи.
14 мая, за несколько часов до истечения срока действия мандата, Бен-Гурион объявил о создании государства Израиль.
На следующее утро в страну вторглись армии Трансиордании, Египта, Сирии и Ливана; за ними последовали отряды из Ирака и Саудовской Аравии. Палестинцы потерпели неудачу, и теперь арабские государства пытались в какой-то степени восстановить арабскую честь, а если получится, прихватить себе части Палестины.
Эта вторая фаза войны, где столкнулись Израиль и арабские государства, началась с ожесточенных сражений и тяжелых потерь с обеих сторон. Однако к моменту первого перемирия, заключенного при посредничестве ООН через месяц после начала боевых действий, новое еврейское государство справилось с четырехсторонней атакой, стабилизировало свое поначалу шаткое положение, значительно усилилось и увеличило количество оружия. Когда летом того же года боевые действия возобновились, израильтяне доминировали. Война с арабскими армиями растянулась на весь следующий год, но Израиль неизменно сохранял инициативу, захватывая земли далеко за пределами границ, утвержденных ООН.
О войне 1947–1949 гг., триумфе еврейского Израиля, разгроме и рассеянии большей части арабской Палестины написаны целые библиотеки. Детали этого противостояния — прежде всего причины исхода беженцев, число которых достигало 700 000 человек, — вызывают жаркие споры и в целом выходят за рамки этой книги[661].
Здесь существенно (хотя обычно упускается из виду) то, что палестинские арабы фактически проиграли эту войну, а вместе с ней и большую часть страны, еще десятью годами ранее.
Великое восстание, случившееся до Второй мировой войны, привело к тому, что в решающий поединок с сионизмом после заключения мира арабы Палестины вступили со смертельной раной. Десятки тысяч погибли, находились в тюрьмах или в изгнании. Политическая, деловая и земельная элита оказалась серьезно расколота; междоусобная вражда раздирала практически все города и деревни. Экономика лежала в руинах, но еще хуже то, что оказался подорван национальный дух.
«Разительный контраст с сионистским обществом, — пишет израильский историк Бенни Моррис. — Ни один национальный коллектив не был более мотивирован и уверен в собственных силах… Ишув, вероятно, представлял собой одно из наиболее политически сознательных, целеустремленных и хорошо организованных сообществ в мире».
Несмотря на кровавую цену восстания, евреи умело обратили его себе на пользу. За три года они не забросили ни одного поселения; напротив, в рамках кампании «стена и башня» в ключевых стратегических точках появилось около шестидесяти новых. Экономический бойкот со стороны арабов непосредственно содействовал достижению цели Бен-Гуриона — созданию собственных самодостаточных еврейских сельскохозяйственных и промышленных секторов. У сионистов появилась металлургическая и оружейная промышленность, производившая мины и гранаты, а затем перешедшая на минометы и бомбы[662].
«Хагану» активно обучала и вооружала лучшая армия мира. Уингейт не дожил до создания сил обороны еврейского государства, о которых мечтал, — его короткая жизнь оборвалась в 1944 г. в авиакатастрофе в бирманских джунглях{49}, однако он воспитал руководящие кадры Армии обороны Израиля, включая Моше Даяна и Игаля Алона[663].
У евреев, возможно, самым значительным изменением стало психологическое: они выжили, выдержав мощные продолжительные атаки. Одна книга о мышлении сионистских лидеров той эпохи удачно названа «Отказ от иллюзий» (Abandonment of Illusions). Вера в то, что материальные выгоды, получаемые арабами, обеспечат их согласие, теперь выглядела наивной и, что еще хуже, опасной. Поэтому к концу восстания и началу мировой войны большая часть еврейского населения Палестины смирилась с тем фактом, что судьба страны в итоге будет определяться и поддерживаться силовыми методами[664].
«К 1939 г. ишув обрел демографическую мощь, контроль над стратегическими участками территории и вооружение, создал военную организацию, которая стала отправной точкой для захвата страны менее чем через десять лет», — пишет палестино-американский историк Рашид Халиди.
Халиди утверждает, что палестинская катастрофа 1947–1949 гг. обусловлена целым рядом предшествующих неудач: «глубокий раскол в руководстве, крайне ограниченные финансы, отсутствие единых вооруженных сил, централизованных административных органов, надежных союзников. Арабам Палестины противостояло еврейское общество — пусть и небольшое по сравнению с арабским, но политически единое, обладающее централизованными институтами будущего государства, умелым руководством и чрезвычайно высокой мотивацией».
Он считает, что Накба — «катастрофа» военного разгрома палестинцев, потерь территории и рассеяния — была практически предрешена. Ужасные события, увенчавшие 1948 г., — «не более чем постлюдия, трагический эпилог к сокрушительному поражению 1936–39 гг.»[665].