Новости о предложениях Макдональда в Сент-Джеймсском дворце во многом способствовали затуханию и без того теряющего накал восстания. Министр надеялся, что официальное заявление о политике — Белая книга — сделает все остальное.

Однако оставались проблемы с евреями. Министр колоний сообщил кабинету, что его решение, «умиротворяя арабов, может подтолкнуть к восстанию палестинских евреев», многолетние надежды которых «полностью разбиты». Впрочем, он отметил, что если бы не давление надвигающейся войны, то не согласился бы на определенные уступки, в которых не был «убежден по существу». Однако он считает, что планируемая Белая книга «мудра и по сути справедлива. Нам давно стоило положить предел самым экстравагантным интерпретациям декларации Бальфура»[615].

Он призвал Британию, чтобы залечить эту рану, рассмотреть возможность немедленного открытия части или всех имперских колоний для расселения евреев или даже вариант с суверенным еврейским государством. Наиболее перспективным местом министры сочли Британскую Гвиану, расположенную на атлантическом побережье Южной Америки. Несколькими месяцами ранее они направили туда англо-американскую комиссию по выяснению фактов и с облегчением узнали, что ее первоначальный доклад не отвергал целиком это предложение. Макдональд порекомендовал кабинету министров опубликовать доклад по Гвиане раньше, чем Белую книгу. Чемберлен согласился[616].

Макдональд пригласил Хаима Вейцмана на чай в свой загородный дом в Эссексе. Седовласый сионист неохотно согласился.

Встреча оказалась крайне неприятной для обоих. Вейцман обрушился на хозяина за то, что тот, годами заявлявший о своей дружбе, теперь бросает евреев на растерзание убийцам — Гитлер хотя бы открыто демонстрировал презрение, а не прибегал к замысловатым правовым обоснованиям. Более молодой политик попробовал заикнуться о возможных альтернативах вне Палестины, но одно лишь упоминание о Гвиане встретило презрительный взмах руки. «Самый неприятный день в моей жизни», — сказал Вейцман теще Уингейта, с которой теперь много переписывался; прежде он никогда не разговаривал так грубо ни с одним человеком[617].

Не менее горькими были и воспоминания Макдональда. Он всегда почитал недавно умершего отца — давнего сторонника лейбористского сионизма. Теперь же Вейцман громогласно заявил, что бывший премьер «должно быть, ворочается в могиле» от того, что его сын нарушил доверие.

«Это самое жестокое, что когда-либо мне говорили, и это сказал один из самых добросердечных людей, — сказал Макдональд. — Тогда я осознал, что он стал ненавидеть и презирать меня… Я очень уважал его за ненависть ко мне и никогда не переставал восхищаться им. Но это было очень печально»[618].

17 мая 1939 г. кабинет Чемберлена одобрил Заявление о политике в отношении Палестины, и в 19:00 того же дня его опубликовали[619].

Текст этого документа, известного как Белая книга Макдональда, в основном повторял предложения министра на Лондонской конференции. Он тоже осыпал похвалами национальный очаг, который завоевал «восхищение всего мира» и принес «гордость еврейскому народу». Документ содержал «безоговорочное осуждение» «методов, используемых арабскими террористами против соотечественников-арабов и евреев», но предупреждал, что страх перед бесконечной еврейской иммиграцией рискует посеять вечную и «смертельную вражду» между этими двумя народами, называющими Палестину своим домом.

В заявлении недвусмысленно указывалось, что правительство не ведет политику создания еврейского государства в Палестине. В течение десяти лет на смену мандату придет не арабское и не еврейское государство, а независимое «государство Палестина», и соответствующий договор будет защищать стратегические интересы короны. К тому моменту значительно расширится участие местного населения в управлении страной, а продажу земли ограничат.

Что касается иммиграции, то правительство не может согласиться с требованием арабов о полном ее прекращении: это окажется губительным для экономики Палестины, как еврейской, так и арабской. Оно также не может игнорировать тяжелое положение европейских евреев, и Палестина «может и должна внести свой вклад» в облегчение их страданий.

Однако иммиграция не будет бесконечной. В течение следующих пяти лет она ограничивается величиной, заявленной в Сент-Джеймсском дворце: 75 000 человек, после чего будет определяться только соглашением обеих сторон. Без такого согласия правительство Его Величества «не будет иметь оснований и обязательств содействовать дальнейшему развитию еврейского национального очага за счет иммиграции, не зависящей от желаний арабского населения»[620].

^{Жители Тель-Авива наблюдают, как полиция преследует евреев, протестующих против Белой книги Макдональда, май 1939 г. (GPO D836–050)‹‹19››}

Наконец, в одном ключевом пункте Белая книга отличалась от лондонского предложения Макдональда: вместо прежней формулы «двойного вето» действовало только арабское вето[621].

«Все так плохо, как мы и думали», — сокрушалась Дагдейл. Еврейское агентство назвало это предательством, «капитуляцией перед арабским терроризмом» и «жестоким ударом», нанесенным в час величайшей нужды евреев. Еврейская толпа в Иерусалиме бросила бомбу в иммиграционное бюро. В Тель-Авиве разгромили окружное бюро, выбросили на улицу мебель и сожгли ее. Один еврей застрелил из полуавтоматического маузера констебля по имени Лоуренс. Бен-Гурион осудил это деяние, но предупредил генерала Хейнинга, что британцы становятся свидетелями «начала еврейского сопротивления»[622].

Реакция в Америке была ненамного благоприятнее. Рузвельт сообщил своему госсекретарю, что прочитал документ «с изрядным ужасом… мы не можем одобрить такое со стороны Соединенных Штатов». Газета The New York Times написала в передовице, что документ «не удовлетворит арабских экстремистов, хотя в значительной мере отвечает арабским требованиям. Еще меньше он удовлетворит сионистов: он отрицает их основные притязания, превращая евреев в постоянное меньшинство на родной земле, которую они колонизировали с героическим энтузиазмом и необычайным успехом»[623].

Мухаммад Амин аль-Хусейни собрал членов ВАК в своем доме под Бейрутом. Несколько недель они заседали целыми днями, прерываясь лишь на обильные обеды, которые подавались за столом муфтия. Иззат Таннус, врач, происходивший из христианской семьи и живший в иерусалимском квартале Тальбия, возглавлял арабское информационное бюро в Лондоне. Он вспоминает эту сцену:

Велик был настрой, а надежды на светлое будущее — еще больше… Однако этот сладкий сон длился недолго. Обсуждение обретало напряженность по мере того, как некоторые из нас начали понимать, что Хадж Амин не склонен соглашаться с Белой книгой… Остальные четырнадцать членов совета не только решительно высказались в ее пользу, но и намеревались положить конец той негативной политике, которую ранее вело арабское руководство… Таким образом, комитету теперь требовалось убедить Хаджа Амина, что его негативная позиция крайне вредна для арабского дела и непреднамеренно служит делу сионистов.

Муфтий заявил, что Белая книга полна лазеек и двусмысленностей, описанный в ней переходный период слишком велик, а упоминание об «особом положении», которое будущее государство обязано предоставить еврейскому национальному очагу, просто оскорбительно[624].

Однако истинная причина его медлительности, скорее всего, крылась в другом: Великобритания не позволяла ему с триумфом вернуться в Палестину[625].

Прежде чем превратиться в официальную политику короны, Белой книге предстояло преодолеть еще одно препятствие — парламент. Он был ненадежной территорией для Макдональда, который жаловался, что в Вестминстере наблюдается «существенный перекос в пользу еврейского дела». Перед обращением к палате общин он позволил себе редкую сигарету[626].

«Я всем сердцем желал бы, чтобы Палестина была пустой землей и чтобы единственными ограничениями для замечательной творческой работы этих увлеченных людей, восстанавливающих свой национальный очаг, были ее границы», — заявил он. Но, увы, Палестина никогда не была пустой, и когда двадцать лет назад сюда прибыли британцы, там уже проживало около 600 000 душ, «предки которых спокойно занимали эту территорию на протяжении бесчисленных поколений».

С тех пор все возрастающие из-за сионизма тревоги арабов вылились в три года «мрачного непрерывного восстания», посеявшего ненависть, которая грозит стать «постоянным источником трений и распрей» на всем Ближнем Востоке.

Существующий национальный очаг Макдональда не беспокоил: вопреки утверждениям критиков, он оказался не слабым и уязвимым, а превратился в уверенное в себе, дисциплинированное сообщество, экономическое влияние которого сделало его «непобедимым». Министр убежден, что его программа позволит каждому из двух обществ Палестины продолжать развиваться, причем ни одно из них не окажется в подчинении у другого.

На следующий день настала очередь Уинстона Черчилля. В 64 года он переживал профессиональное возрождение, выбравшись из десятилетнего политического забвения и став самым неутомимым и язвительным критиком умиротворяющих планов Чемберлена.

«Я изначально был искренним сторонником декларации Бальфура», — сказал он. То заявление было не «каким-то необдуманным, сентиментальным жестом», а, напротив, тщательно взвешенным решением, которое, как поспешил добавить оратор, горячо одобрил сам Чемберлен. Черчилль указал, что нынешнее предложение, ограничивающее иммиграцию, активно ссылается на его собственную Белую книгу, появившуюся в 1922 г., когда он был министром колоний; там в качестве меры для определения иммиграционных квот для Палестины были выбраны «экономические возможности страны». Теперь он официально заявляет, что «главная цель… весь смысл» его предыдущего документа заключался в том, чтобы защитить «важнейшее обещание и обязательство» содействовать созданию еврейского национального очага.

Черчилль отметил, что в отношении новой Белой книги имеется много возражений, но он ограничится одним пунктом: арабским вето. «Это нарушение; это нарушение обещания; это отказ от декларации Бальфура; это конец перспективам, надеждам, мечтам».

По его мнению, очень странно, что Британия отвернулась от Палестины в тот момент, когда «беспорядки в значительной степени улажены. Еще более странно, что мы должны отвернуться тогда, когда великий эксперимент и светлая мечта, историческая мечта, доказали возможность успеха»[627].

Оппозиция, возглавляемая лейбористами, единодушно возразила против новой политики. Член парламента Том Уильямс заявил, что она отменяет «объект и цель» декларации Бальфура; Герберт Моррисон заметил, что будущее лейбористское правительство не обязано выполнять этот «порочный» закон. При голосовании все 159 членов оппозиции выступили против. К ним присоединились 20 тори, а еще 110 воздержались[628]. Решение было принято, однако с пугающе небольшим перевесом — 89 голосов вместо обычных 250 при том составе палаты, где доминировали консерваторы Чемберлена[629].

Спустя годы Макдональд огласил мотивы, лежавшие в основе его Белой книги. «В борьбе с Гитлером евреи в любом случае будут на нашей стороне, — объяснил он. — Займут ли ту же позицию независимые арабские страны?» Если бы арабские государства выступили против Британии, «мы, вероятно, проиграли бы войну, а евреи потеряли бы национальный очаг. Возможно, во всем этом имелся элемент цинизма… однако это была попытка… заглянуть далеко вперед»[630].

Юсуф Ханна из редакции «Фаластин» удивлялся переменам. «Кто из арабов когда-либо мечтал получить так много? — вопрошал он в одном из писем. — Конец иммиграции. Продажа земель закончена. Опасность засилья евреев и подобная чепуха исчезла». Сила оружия требовалась вначале, три года назад, «когда нация дремала», а арабские государства закрывали глаза на Палестину. Теперь же он считал «преступлением против любимой страны тот факт, что должен использовать свое перо для дальнейших неприятностей». Он заявил, что девять арабов из десяти приветствуют Белую книгу и любой, кто отвергает ее, — «арабский осел или арабский предатель»[631].

Такой точки зрения придерживались и другие. Оппозиционеры семейства Нашашиби в частном порядке похвалили новую политику, назвав «хорошим предзнаменованием», заслужившим их «почти единодушное одобрение». Антониус счел ее разумной основой для дискуссий, «поразительным прогрессом» по сравнению с прежними планами[632]. Лидеры повстанцев в Дамаске говорили то же самое, порицая Амина за то, что он «осквернил священное восстание» ради собственных корыстных целей. Боевик-хронист Субхи Ясин писал, что «нет ни одного верного и проницательного араба, который не одобрил бы Белую книгу»[633].

Однако 30 мая, через неделю после того, как парламент дал свое благословение, Верховный арабский комитет муфтия официально отклонил документ.

Он заявил: «Национальный очаг всегда был основной причиной бедствий, восстаний, кровопролития и всеобщего разрушения, от которых пострадала Палестина». Арабы ценят, что правительство вновь обрело понимание проблемы иммиграции, но не видят причин, почему ее нельзя немедленно прекратить. Утверждение, что такой шаг несправедлив по отношению к евреям, абсурдно: национальный очаг сам по себе построен на несправедливости, и они не понимают, «как несправедливое дело может взывать к справедливости». Любое дальнейшее кровопролитие «перед Богом, историей и человечеством» падет на голову Британии.

«Арабский народ выразил свою волю и высказался громко и решительно; он уверен, что с Божьей помощью достигнет желаемой цели: ПАЛЕСТИНА БУДЕТ НЕЗАВИСИМОЙ В СОСТАВЕ АРАБСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ И ОСТАНЕТСЯ НАВСЕГДА АРАБСКОЙ»[634].