Абд аль-Рахим аль-Хадж Мухаммад находился в Дамаске. Он совершил опасный переход из Палестины, чтобы встретиться с приверженцами муфтия, управлявшими нервным центром восстания, который они именовали Центральным комитетом национального джихада. Но им двигало желание не пополнить оскудевшие казну, запасы оружия и боеприпасов, а выдвинуть ультиматум. Арабы убивали арабов с угрожающей скоростью. Он сказал, что покинет поля сражений, если не получит гарантий, что убийства прекратятся.

«Я боюсь, что наше дело провалится, поскольку каждый из нас предпочитает действовать самостоятельно, — писал Абд аль-Рахим другому командиру повстанцев. — Больше всего меня беспокоит то, что к нашей работе примешиваются личные интересы»[601].

Несколькими месяцами ранее Фахри Нашашиби, молодой эфенди из оппозиции муфтию, опубликовал открытое письмо под заголовком «Голос из гробниц арабской Палестины». Он возлагал на Мухаммада Амина ответственность за гибель тысяч соотечественников-арабов. В письме утверждалось, что многие арабы недовольны муфтием, но всех, кто осмеливается поднять голос, убивают, запугивают или вынуждают бежать из страны.

По утверждению Нашашиби, не счесть, сколько раз ему угрожали смертью. Выступая перед иностранной прессой в Иерусалиме, он демонстративно отказался от куфии, надев тарбуш времен Османской империи. «Когда-нибудь каждый араб в Палестине сможет говорить свободно, но только не в том случае, если муфтию позволят вернуться!»[602]

^{Абд аль-Рахим аль-Хадж Мухаммад (отмечен крестиком) с товарищами близ Тулькарма, 1938 г. (Eltaher Collection)‹‹18››}

Англичане сомневались в добродетельности Нашашиби, подозревая, что его возвышенное красноречие объясняется скорее личными и семейными амбициями, нежели стремлением к спасению Палестины. Они полагали, что он и его дядя Рагиб — глава семьи и бывший мэр Иерусалима — не имеют ни моральных принципов, ни влияния и, вероятно, получают деньги от евреев[603].

Подобные представления, особенно последнее, были не лишены оснований. Рагиб уже просил у Бен-Гуриона денег на борьбу с муфтием в прессе и на полях, однако лидер ишува отказал ему, сочтя ненадежным человеком[604]. Теперь сионисты решили сделать ставку на младшего Нашашиби — Фахри (несмотря на то, что считали его «безрассудным, легкомысленным, а порой бабником и пьяницей»), надеясь воспользоваться растущим разочарованием в восстании и создать местный противовес Амину. Они отправили ему несколько ящиков с оружием через человека из «Хаганы» с сефардскими корнями, который учился с ним в колледже в Бейруте.

Вооруженные группы, которые Нашашиби называли «мирными отрядами», вскоре получили осторожную поддержку со стороны военных. Несколько тысяч феллахов собрались на встречу в Ятте около Хеврона: Фахри произносил иеремиады против муфтия на классическом арабском языке, который сельские жители понимали с трудом; британские офицеры кивали и добавляли несколько слов о законе и порядке.

Нашашиби утверждали, что цель этих отрядов — восстановить спокойствие в арабских деревнях, разоренных бандитами. Но чаще ими двигало стремление отомстить политическим противникам и врагам семьи. Как вскоре выяснилось, не только люди Амина воспринимали Арабское восстание как возможность рассчитаться с кровными долгами[605].

Именно такой «мирный отряд» в конце марта 1939 г. вместе с британскими войсками (и при поддержке сионистской разведки) обнаружил Абд аль-Рахима в деревне Санур в Самарии. Там мятежник вместе со своим заместителем и встретил свой конец — его прострелили британские пули.

Магазины по всей стране закрылись в знак траура.

«Я собственными глазами видел, как большой офицер достал из кармана носовой платок и закрыл им лицо Абд аль-Рахима», — рассказывал один из крестьян. Возможно, этим офицером был Джеффри Мортон, начальник полиции близлежащего Дженина, который вспоминал: «Человек сравнительно высоких принципов, искренне веривший в дело, за которое сражался. У него имелся свой кодекс чести, и, насколько это было в его силах, он заставлял своих многочисленных последователей придерживаться этого кодекса».

Подобно гордому охотнику, Мортон наслаждался успехами Британии в подавлении Арабского восстания: «Нет ничего лучше успеха».

Две недели спустя заклятый враг Абд аль-Рахима Ареф Абд аль-Разик сдался французам на границе Палестины с Сирией. Убегая от британцев, он несколько дней не ел и, согласно официальным докладам, находился «в состоянии полного физического упадка»[606].

Последним из командиров, которых старшие офицеры называли «большой тройкой», был Юсуф Абу Дурра. Мортон описывал его так: «Чернобородый низкорослый мужчина лет сорока пяти^{43}, злобный и неразборчивый убийца, не щадивший ни мужчин, ни женщин, ни детей».

Предыдущим летом, когда восстание достигло пика, Абу Дурра мог похвастаться тем, что командовал несколькими сотнями людей. Власти назначили за его голову солидную награду и дважды почти схватили его. Когда розыск активизировался, он бежал за реку, в сухие пустоши Трансиордании.

В конце июля 1939 г. Абу Дурра попал в британскую засаду. В его вещах солдаты обнаружили генеральскую форму с красными обшлагами и эполетами. Когда командира боевиков перевезли обратно через Иордан для суда, толпы радостно приветствовали его, однако крушение Абу Дурры, казалось, символизировало неудачу всего восстания, смертельно ослабленного не только действиями армии, но и арабскими междоусобицами, тюремными заключениями, изгнанием и просто изнеможением[607].

Другой невысокого роста командир, мечтавший о генеральском звании, — Бернард Монтгомери — писал из Хайфы одному из товарищей, оставшихся на родине: «Восстание как организованное движение подавлено; вы можете проехать от одного конца Палестины до другого в поисках драки, но остаться без нее; очень трудно найти арабов, которых можно убить; их расколошматили»[608].

Великое восстание нанесло Палестине колоссальный ущерб. Примерно 500 евреев было убито, 1000 ранено. В рядах британских войск и полиции насчитывалось около 250 жертв. Но самую тяжелую цену заплатили сами арабы: погибло минимум 5000 (возможно, более 8000) человек, из которых, вероятно, не менее 1500 пали от рук других арабов. Более 20 000 получили тяжелые ранения[609].

У арабов конфисковали не менее 7500 стволов, 1200 бомб и гранат, а также 165 000 патронов. Держали под стражей каждого пятого мужчину-мусульманина[610]. Снесли 2000 домов[611].

Страну покинуло 40 000 человек — в одном только Бейруте нашли приют 25 000 беженцев, в основном представителей политической, торговой и земельной элиты[612].

Арабская экономика была изуродована. Урожаев не хватало, поскольку землевладельцы бежали, а крестьянам пришлось снабжать, кормить и финансировать тысячи вооруженных людей. Многие арабы потеряли работу в государственных организациях из-за сокращения доходов страны и сомнений в их лояльности. Арабский бойкот еврейских предприятий и покупателей, который неофициально продолжался на протяжении всего восстания, урезал доходы арабов. Половина всех грузов, которые раньше шли через порт Яффы, теперь отправлялись в порт евреев в Тель-Авиве[613].

Единственное и неоспоримое достижение арабского восстания — отказ британцев от декларации Бальфура. Однако при этом варварски, непоправимо разорвалась политическая, социальная, военная и экономическая ткань арабской Палестины.

За преступления, совершенные во время восстания, повесили больше ста арабов. Одним из последних стал Абу Дурра, приговоренный к смерти за убийство деревенского мухтара — всего за одно «из многих его жестоких преступлений», по словам Мортона.

В назначенный для казни день он крепко сжал руки офицера своими и благословил его: «Ас-саляму алейкум, Мортон-эфенди!»

Глава полиции вспоминал, как Абу Дурра шел на виселицу: связанные руки, твердая походка, поднятая голова, улыбка на лице.

«Несколько коротких лет своей власти он прожил безжалостным убийцей, но умер как мужчина»[614].