Лондонская конференция открылась 7 февраля 1939 г. в Сент-Джеймсском дворце, тюдоровском здании из красного кирпича. Когда-то он был главной лондонской резиденцией королевских особ, но в XIX в. его сменил более просторный Букингемский дворец, расположенный неподалеку в конце улицы Мэлл. Невилл Чемберлен сидел за столом президиума в Картинном зале под огромными портретами умерших монархов начиная с Генриха VIII; по бокам располагались министр иностранных дел и министр колоний. Поскольку арабы отказались от прямого общения с евреями, премьер-министру пришлось дважды произносить практически одинаковую краткую приветственную речь.

«Мы все испытываем глубокую привязанность, особую привязанность к Палестине, — отметил Чемберлен. — Вы, наверное, знаете, что мой собственный метод достижения мира основан на понимании, а первый важный шаг к пониманию — это личный контакт». Однако нехватка времени у премьер-министра означала, что тяжелая работа достанется его коллегам[570]. Было ясно, что управление конференцией ляжет на Макдональда.

Первым выступил Вейцман. От имени делегации Еврейского агентства, в которую входили не только люди из Палестины, но и сторонники из Америки, Британии и Европы, он поблагодарил министра колоний за его неизменную любезность.

Однако, покончив с расшаркиваниями, Вейцман резко отошел от своих записей и пустился в те разглагольствования экспромтом, которые приводили в ужас более методичного Бен-Гуриона, но всегда неизменно и необъяснимо околдовывали британцев.

Он посетовал на то, что комиссия Вудхеда бесцеремонно погребла план раздела, предложенный Пилем, а вместе с ним и контроль еврейского народа над иммиграцией. Он заявил, что на волоске висит «судьба шести миллионов человек», повторив то же число, что и перед комиссией Пиля. «Осознайте, сэр, что, даже если бы я осмелился попросить очень большие квоты — скажем, 70 000–80 000 в год в течение следующих пяти лет, — это все равно составит едва ли пять процентов от числа людей, обреченных на уничтожение, — таких же людей, как все мы, сидящие сейчас в этой великолепной обстановке. Обреченных на уничтожение!»

Вейцман сказал, что ни одна страна в мире не сможет принять большое количество евреев. И даже если бы это было возможно, они нигде не проявят «такого же рвения, такой же апостольской приверженности», как в Палестине. «Если бы Моисей решил привести нас в Америку, наша проблема легко бы решалась, но он предпочел иное, и его здесь нет, чтобы обсуждать этот выбор».

Вейцман ораторствовал свыше двух часов. В заключение он обратился к духовному прошлому и имперскому настоящему Великобритании:

Я считаю, что вы стали великой страной, потому что ваша работа и ваша политика вдохновлялись той Книгой, которую мы создали в Палестине… От вас — тех, кто нес идеалы справедливости, честности и добросовестного правления в отдаленные уголки земного шара, тех, кто возложил на себя бремя белого человека, я требую — и считаю, что имею право требовать со всем уважением и смирением, — чтобы в это мрачное время вы справедливо поступили с моим народом[571].

Это был классический Вейцман, и пораженный Макдональд похвалил оратора за то, что в его вступительном слове так непринужденно переплелись разум и эмоции. Он даже не заметил, как пролетело время. «Я не знаю, чем закончатся наши дискуссии в ближайшие три недели», — сказал министр, но при этом выразил уверенность, что эти обсуждения будут отмечены той же откровенностью и искренностью, которую они всегда демонстрировали друг другу[572].

На следующий день Макдональд встретился с арабами. Присутствовала почти вся делегация: восемь палестинцев, а также представители пяти арабских государств — Египта, Ирака, Саудовской Аравии, Трансиордании и Йемена, включая трех действующих или бывших премьер-министров и несколько принцев. Большинство надело алые тарбуши, но йеменцы явились в тюрбанах, а саудовцы — в белых головных платках с черными икалями^{41}[573]. С непокрытой головой сидел только Антониус, готовый к роли связующего звена между арабами и Британией.

Такое именитое сообщество отражало согласие Уайтхолла рассматривать палестинский вопрос как проблему всего арабского мира, точно так же, как и проблему для всех евреев.

Со вступительным заявлением вышел Джамаль Хусейни, доверенное лицо муфтия на посту главы делегации. «Арабы считают, что это дело относится к числу тех, где справедливость очевидна. Оно основано на естественном праве народа без помех владеть собственной страной». Это дело «не имеет ничего общего с антисемитизмом. Оно не продиктовано враждебностью к британскому или какому-либо иному народу. Это ситуация, когда население, по своей природе мирное и гостеприимное, пытается сохранить целостность своей страны и помешать насильственному превращению земли, к которой оно глубоко привязано, в национальный очаг для другого народа».

Он утверждал, что в переписке Макмагона — Хусейна Палестину обещали арабам и они никогда не признавали последующие нарушения этого обещания: декларацию Бальфура и мандат. Он еще раз перечислил основные требования: отказ от еврейского национального очага, прекращение любой еврейской иммиграции и продажи земли и, наконец, прекращение мандатного управления и его замена независимым арабским государством.

На этом Джамаль завершил вступительное слово. Макдональд поблагодарил его за «очень краткое и четкое заявление». Если не последует возражений, он передаст его содержание еврейской стороне.

«На самом деле, — ответил Джамаль, — мы хотели бы, насколько возможно, игнорировать существование другой конференции».

Здесь вмешался заметно смущенный Антониус: «Думаю, наш руководитель имел в виду, что мы не видим необходимости обсуждать наше заявление с еврейской делегацией, поскольку считаем, что оно сделано вам и никому другому»[574].

Трудно представить более разительный контраст между дипломатическим мастерством двух сторон, нежели их вступительные речи. Алами разозлился: арабы, оказавшись в самой благоприятной для себя ситуации за последние десятилетия, выставляли напоказ внутренние разногласия и придирались к мелочам. Споры по поводу состава делегации продолжались даже после начала конференции, причем муфтий отверг всех представителей из оппозиционного лагеря Нашашиби[575]. Для национального движения, стремящегося доказать, что оно созрело для независимости, такое поведение выглядело не лучшим образом.

В своем еженедельном письме двум незамужним сестрам Чемберлен сообщал, что первый залп арабов «настолько бескомпромиссен и демонстрирует такой экстремистский дух, что я сомневаюсь в возможности достижения какого-либо соглашения. В таком случае нам просто придется навязать те методы урегулирования, которые мы выработали сами»[576].

И все же переговоры продолжались. На одном из заседаний премьер-министр Ирака Нури ас-Саид выразил глубокое сожаление по поводу того, что конференция собралась в тот момент, «когда мировое еврейство переживает такое беспрецедентное несчастье. Особенно прискорбно, что в такое время арабы вынуждены сопротивляться свободному въезду евреев в Палестину».

Он заявил, что ислам всегда гарантировал положение евреев и предоставлял им убежище в те времена, когда христианство их изгоняло. Так было и в его собственной стране, бывшей британской подмандатной территории, которая шестью годами ранее заключила с короной договор о независимости. Злодеяния Европы не должны стать предлогом для отказа в такой же справедливости по отношению к Палестине. «Нельзя допустить, чтобы конференция не оправдала те ожидания, которые породила».

К радости Антониуса, Макдональд согласился создать британско-арабский подкомитет для изучения переписки Макмагона — Хусейна, столь важной для арабского дела[577].

Через неделю после начала встречи Макдональд обрушил бомбу на сионистов. Это был не конкретный проект, а просто «предложение»: успокоить страхи арабов, ограничив иммиграцию, чтобы евреи не превышали определенную долю в населении. Через десять лет иммиграция без согласия арабов будет запрещена. Продажа земли также ограничивается. В итоге может возникнуть независимое государство, не арабское и не еврейское, с соглашением о паритете между сторонами.

Евреи были ошарашены. Вейцман сказал, что это немыслимо[578].

К огорчению Макдональда, это предложение не впечатлило и арабов. Джамаль Хусейни заявил, что до появления британцев арабы и евреи веками мирно уживались в Палестине и после обретения арабами независимости их положение будет гораздо лучше, чем в Европе. Неужели он ожидал, что большинство населения страны обрадуется унижению от того, что его поставят на одну ступень с чужаками? Об этом не может быть и речи[579].

Чемберлен писал сестрам: «Я не вижу никакого просвета. Евреи, насколько я могу судить, ведут себя великолепно [и] наиболее разумно и трогательно терпеливо перед лицом жестокой реальности. Арабы же, напротив, непримиримы, несправедливы, предвзяты и ненадежны».

Однако самого премьер-министра эта «жестокая реальность», похоже, не смущала. В том же письме он сообщал: «У меня сейчас легче на сердце, чем в течение долгих предыдущих дней. Вся информация, которую я получаю, кажется, указывает в направлении мира». У фашистских держав «имелись веские причины обратиться за рассмотрением их претензий, и если бы они по-хорошему попросили после моего появления на сцене, то, возможно, уже получили бы определенное удовлетворение». Вместе с женой Анной он обедал в немецком посольстве «в атмосфере большой сердечности», а «вся Италия радовалась» его недавней поездке в Рим, где правил Муссолини. Он «очень надеялся на Испанию», где избранное левое правительство находилось на грани капитуляции. Он предполагал «договориться об этой капитуляции, так как очевидно, что это лучший порядок… Думаю, что мы сможем установить прекрасные отношения с Франко».

События «развиваются в желательном мне направлении», и «если мне дадут еще три или четыре года, полагаю, что действительно смогу уйти в отставку со спокойной душой»[580].

Только две недели спустя Макдональду удалось уговорить арабов — хотя и не палестинцев — встретиться со своими оппонентами. Арабы согласились при условии, что эти беседы останутся неофициальными: они будут общаться не с Еврейским агентством, а с группой видных деятелей, связанных с палестинским вопросом, — просто так уж случилось, что все они оказались евреями.

Делегат от Египта Али Махир-паша, главный советник короля Фарука и бывший премьер-министр, заявил, что евреи его страны — его братья. Всю его жизнь они живут рядом и достойно представлены в экономике и при королевском дворе. Что касается Палестины, то арабы, несмотря ни на что, готовы принять те 400 000 человек, которые уже обосновались в стране. Перед ними сейчас стоит задача не поднимать заново тему прошлого Палестины, а определить ее будущее. Как всегда, все упиралось в вопрос иммиграции.

Бен-Гурион заявил, что положение евреев в Палестине отличается от египетского: это «их страна» и они находятся в ней по праву.

Махир перебил: что он подразумевает под «их собственной страной»?

Бен-Гурион начал объяснять: на протяжении трех тысячелетий…

Махир снова перебил: может быть, тогда арабы будут претендовать на Испанию?

После этого Бен-Гурион и Черток подошли к Нури ас-Саиду и иракцам. Они беседовали на турецком языке, как в старые добрые времена до войны. Черток отметил, что атмосфера была сердечной, но это ни к чему не привело[581].

В последующие дни предложения Макдональда становились все более радикальными — и каждый раз в пользу арабов[582]. Исчез паритет, сократились ежегодные квоты на иммиграцию. Первоначально предполагалось довести долю евреев до 35 или 40 % в течение десяти лет (что означало еще 150 000–300 000 иммигрантов). Однако он обнаружил, что от арабских государств — не говоря уже о палестинцах, которые «оказались очень несговорчивыми», — «абсолютно невозможно» добиться хоть какого-нибудь приближения к этим величинам[583].

Итак, в конце февраля он обнародовал свои предложения.

Конечная цель — прекращение действия мандата в пользу создания независимого палестинского государства. До этого момента, как только в стране восстановится порядок, народ Палестины будет играть все большую роль в управлении страной. Евреи составляют не более трети населения, то есть въехать могут не более 75 000 человек и в течение не десяти, а пяти лет. Дальнейшая иммиграция зависит от согласия арабов[584].

Узнавшая о плане египетская пресса раздула его и объявила, что арабы уже стоят на пороге независимости. Весь уик-энд толпы людей по всей Палестине выходили на улицы, приветствуя Чемберлена и Мухаммада Амина и поднимая полицейских на плечи. В Наблусе зажгли костры; в Назарете объявили официальный выходной.

Реакция сионистов варьировала от уныния до ярости. Еврейские делегаты задумались об уходе: Стивен Уайз, реформистский раввин, возглавлявший американскую делегацию, считал, что повторился Мюнхен — только теперь на месте чехов оказались евреи[585]. В Палестине «Иргун» устроил бесчинства сразу в четырех городах[586].

Когда в начале марта переговоры возобновились, Джамаль Хусейни поблагодарил правительство за признание справедливости арабских требований. Однако простого обещания пути к независимости недостаточно. Арабов слишком часто обманывали. Им нужны конкретные обязательства, в первую очередь — календарный план достижения независимости[587].

Макдональд ответил, что и так уже пошел на весьма значительные уступки. Со временем «свободная Палестина» возникнет. Однако евреям требуются гарантии, поскольку они «неординарное» меньшинство и нуждаются в неординарных мерах безопасности[588].

Джамаль продолжил: евреи «агрессивны по своей природе» и если кто и нуждается в защите, так это сами арабы. Все будет хорошо, если Британия «перестанет относиться к евреям как к избалованным детям… Их не смог удовлетворить даже Господь, что уж говорить о мистере Макдональде или мистере Чемберлене?». Палестинские делегаты изложили свои принципы и не сдвинутся с них «ни на дюйм»[589].

Макдональд организовал последнюю встречу представителей арабских государств с евреями. Али Махир обратился к оппонентам приглушенным тоном. Он «ценит и уважает сионистский идеал воссоздания национального очага», и если бы Палестина была не занята, то правительство его страны и правительства других арабских стран приветствовали бы еврейское государство и были бы «рады сотрудничать» с ним. Он высоко ценит «упорство и способности» евреев, но просит их взглянуть в лицо реальности. Если они замедлят свое продвижение, приостановив или хотя бы сократив иммиграцию, возможно, удастся достичь мира. Позже, в более благоприятной обстановке, они смогут двигаться дальше — не силой, а с доброй волей арабов.

Это обнадежило Вейцмана. Он сказал, что за все двадцать лет, прошедших с момента его встречи в пустыне с эмиром Фейсалом, ему не довелось слышать подобных миротворческих слов от влиятельной арабской персоны. При такой отправной точке можно разговаривать. Если замедление темпа иммиграции способствует спокойствию и компромиссу, он согласен на него.

Здесь вмешался Давид Бен-Гурион. Ему «жаль нарушать это ликование», но он не видит возможности договориться на такой основе. Вейцман справедливо упоминал взаимные уступки, но замедление иммиграции — это односторонняя уступка, а значит, подобный шаг невозможен. Обсуждать надо не замедление, а ускорение, возможно даже удвоение. Раздраженный Макдональд бросил ему холодный упрек[590].

Тем временем свою работу завершил британско-арабский подкомитет, дотошно изучивший переписку Макмагона — Хусейна. Сионисты получили еще один удар: его члены решили отметить в своем докладе, что арабская интерпретация переписки имеет «большую убедительность, нежели представлялось до сих пор» и что исключение Палестины из зоны арабской независимости не сделано «столь определенно и однозначно», как считалось ранее[591].

Макдональд сообщил министрам кабинета, что разбирательство «исчерпало все возможности». Министр иностранных дел Галифакс одобрил арабское вето как стимул к сотрудничеству. «До сих пор евреи не предпринимали никаких попыток договориться с арабами», — отметил он. Чемберлен «с некоторой неохотой» тоже одобрил общий план Макдональда. Он хотел бы «сделать больше для евреев, с которыми, можно считать, обращались довольно грубо» в свете «различных ожиданий, возлагавшихся на них в предыдущие годы»[592].

Вейцман попросил о последней личной аудиенции у премьер-министра и отправился в последний путь — по его словам, «по via dolorosa на Даунинг-стрит»^{42}. Он сказал, что осознаёт: все кончено. Он пришел попрощаться. Чемберлен заметил, что восхищается мужеством евреев; он желал бы, чтобы ситуация сложилась иначе, однако его советники представили просто неопровержимые аргументы.

Вейцман уподобил его мраморной статуе: «Он был настроен на умиротворение арабов, и ничто не могло изменить этот курс»[593].

Ранним утром следующего дня семь немецких армейских корпусов без сопротивления вторглись в центральную часть Чехии — вопиющее нарушение Мюнхенского соглашения и неоднократных заверений Гитлера, что он желает всего лишь объединить немцев, а не подчинить себе их соседей. В 9:30 утра войска фюрера вошли в Прагу.

Через полчаса Чемберлен открыл еженедельное заседание кабинета министров. Первым вопросом повестки дня стояла Чехословакия. Затем Италия — одобрит ли дуче последнюю агрессию Гитлера, затем последнее наступление Франко в Испании. Предложениям Макдональда по Палестине отвели пятое место. Он сообщил министрам, что эти предложения — значительный шаг в признании «прав и положения арабов», и заверил коллег, что они «честные, справедливые и правильные». Кабинет министров дал свое одобрение[594].

Во второй половине дня Макдональд представил свой план арабам; те снова не выказали радости. Антониус отверг идею государства, которое не было бы ни еврейским, ни арабским: любая демократия «неизбежно приобретает цвет большинства», если не поддерживает принудительно привилегии для определенных групп населения.

Алами тоже чувствовал себя обманутым, даже преданным. Прежние личные встречи заставили его поверить, что не за горами арабское государство и прекращение еврейской иммиграции. Теперь же он сомневался, что Британия когда-нибудь реализует обещанное арабское вето на иммиграцию, и тревожился из-за того, что Макдональд уравновесил его еврейским вето на провозглашение независимости Палестины, если евреи сочтут, что их права ущемляются. Он опасался, что подобная схема «двойного вето» заставит сионистов отказываться от сотрудничества и делать все возможное, чтобы отсрочить провозглашение независимости[595].

Но доктор Халиди счел, что обстановка изменилась. Он молчал большую часть заседаний, но теперь спросил, закончатся ли обязательства Великобритании в отношении еврейского национального очага после такого «переходного периода».

Макдональд ответил утвердительно.

«Предполагается ли, что после этих 75 000 человек больше не появится ни одного иммигранта?»

Макдональд подтвердил, что «ни при каких обстоятельствах не примут ни одного еврея сверх этой величины». «Это революционное изменение в британской политике, разворот политики по наиболее важному вопросу, — сказал он. — Теперь евреи не смогут рассчитывать на поддержку Великобритании в самом важном для них вопросе».

«Правительство Его Величества считает, что в результате евреи наконец-то захотят сотрудничать с арабским большинством», — добавил Макдональд. Он «хотел подчеркнуть масштаб изменений, предложенных британцами в вопросе по иммиграции. Евреи это явно осознали»[596].

Так оно и было. Когда тем вечером Макдональд представлял план еврейской стороне, Вейцман и Бен-Гурион отказались присутствовать на заседании, прислав только Чертока, «министра иностранных дел» ишува.

Макдональд прочитал текст, Черток хранил молчание. Через некоторое время министр колоний и министр иностранных дел поднялись с кресел и прошли в соседнюю комнату, чтобы, как было принято, выпить чаю.

«Мы направляемся на Тайную вечерю?» — спросил Черток. Макдональд пропустил намек мимо ушей, сказав лишь, что надеется, что вскоре они снова смогут пообедать вместе.

Черток попробовал еще раз. Когда во дворе дворца музыканты заиграли классическую музыку, он поинтересовался, не похоронный ли это марш для евреев.

На этот раз у министра нашелся ответ. «Для ваших похорон? Это мои похороны»[597].

Отказ состоял всего из одной фразы. «Еврейская делегация, внимательно рассмотрев предложения, переданные ей правительством Его Величества 15 марта 1939 г., выражает сожаление, что не может взять их в качестве основы для соглашения, и, соответственно, принимает решение о роспуске»[598].

Закрывающую речь от арабов произнес Джамаль Хусейни. План вызывает серьезные возражения как с точки зрения справедливости, так и практической осуществимости. Переходный период для прекращения мандата не устанавливает временных рамок, что позволяет меньшинству откладывать переход к независимости, отказываясь от сотрудничества (и даже поощряет такое поведение). Ограничение продажи земли — недостаточная мера, здесь требуется полный запрет. Он рад, что правительство наконец-то признало, что необходимо положить конец еврейской иммиграции, однако настаивает на том, что это нужно делать немедленно. Нынешнее еврейское население просто «больше, чем страна может выдержать»[599].

Юсуф Ханна наблюдал за происходящим из Яффы. «У евреев, возможно, есть аргументы, и весьма веские, но они основаны на гуманности, официальных документах и обещаниях», — писал он Джозефу Леви. Но все это «в период грубого реализма представляется бессмысленными рассуждениями».

Напротив, у арабов «естественная ситуация» — народ живет на своей земле и желает получить самоуправление. И хотя Ханна желал независимости арабов, он опасался, что лидеры Палестины не справятся с этой задачей. Он испытывал отвращение к неуступчивости, нетерпимости и безжалостности окружения муфтия, а оппозиции в лице семейства Нашашиби не хватало компетентности и честности.

«Нет такого араба, который хотел бы, чтобы им правили евреи, но нет и такого здравомыслящего араба, который хотел бы, чтобы им правили убийцы»[600].