Рамсей Макдональд — незаконнорожденный сын сельскохозяйственного работника из Хайленда{40} и служанки — стал первым премьер-министром Великобритании от Лейбористской партии. Именно во время премьерства этого пламенного идеолога и оратора министерство колоний попыталось резко урезать сионистский эксперимент, издав Белую книгу после беспорядков в Хевроне в 1929 г.
В тот момент яростное лоббирование сионистов, направленное против такого сокращения, сконцентрировалось на сыне Макдональда — Малкольме, тогда еще свежеиспеченном члене парламента. В итоге кампания увенчалась успехом: премьер-министр отменил запланированные изменения в своем знаменитом письме Вейцману; в немалой степени это произошло благодаря усилиям младшего Макдональда. Он был на дружеской ноге с Бен-Гурионом, главой Лейбористской партии в Палестине, и, подобно многим коллегам, подпал под обаяние Хаима Вейцмана.
«Я всегда буду с сочувствием следить за развитием событий там, — сказал он Вейцману. — Если я могу чем-то помочь, обращайтесь в любой момент»[555].
Весной 1938 г. Чемберлен назначил Малкольма Макдональда, которому было всего 36 лет, министром колоний — то есть единственным человеком в мире, практически единолично ответственным за Палестину. Евреи Святой земли вздохнули с облегчением; арабы неодобрительно качали головой.
«Он проеврей до мозга костей, — указывал доктор Халиди в своем сейшельском дневнике, — и пока он на посту, в Палестине не предвидится никаких улучшений»[556].
Однако к концу того года комиссия Вудхеда выразила беспокойство правительства Чемберлена в отношении раздела страны и дальнейшего содействия всему сионистскому проекту. И хотя Макдональд принадлежал к лейбористам, а премьер-министр — к тори, он оставался преданным членом межпартийной коалиции, для которой умиротворение пока было не ругательным словом, а заявленной политикой как в Европе, так и на Ближнем Востоке[557]. В конце ноября он обратился к парламенту.
Сначала Макдональд поприветствовал британскую армию. За последние недели войска вернули Беэр-Шеву и Газу, а затем Иерихон — безо всяких звуков труб, как во времена древних войн. Далее он похвалил еврейский национальный очаг. Его достижения «поразительны»: он превратил пустыни в сады, построил Тель-Авив на песке, добился одного из немногих профицитных бюджетов в мире, все еще страдавшем от Великой депрессии. События, вошедшие в историю как Хрустальная ночь, произошли всего две недели назад, и оратор отметил: «Трагедия народа, у которого нет страны, никогда не была такой глубокой».
Настала очередь арабов. «Они могут сколько угодно упорствовать в отрицании этого, но в материальном плане арабы в Палестине очень сильно выиграли от декларации Бальфура», а современное здравоохранение и гигиена дали шанс на жизнь тем младенцам, которые раньше бы не выжили. Но, несмотря на все это, арабы продолжают отвергать подобные прагматические доводы так же яростно, как последние два десятка лет.
Малкольм Макдональд, недавно назначенный министр колоний, июнь 1938 г. (NPG x15374)‹‹17››
«Арабы боятся, — заявил он. — Они боятся, что на родной земле им суждено подпасть под доминирование этого энергичного пришедшего народа — доминирование экономическое, политическое, полное. Если бы я был арабом, я бы встревожился».
Он отметил, что в палестинской драме два главных героя и на предстоящей Лондонской конференции обоим дадут возможность привести аргументы в пользу изменения мандата — в соответствии с тем, как они воспринимают прошлые обещания и нынешние обстоятельства. Если стороны не смогут договориться, то решение за них примет правительство Его Величества[558].
Главный тезис Макдональда — материальные выгоды не заменят самоопределения — кажется современному человеку очевидным до банальности. Однако тогда он представлял собой резкий поворот в официальном отношении к Палестине.
Именно эту логику отстаивал Муса Алами, общаясь несколькими годами ранее с Бен-Гурионом под древним дубом. Именно этот аргумент Джордж Антониус так красноречиво излагал в своей книге. Эта речь стала «самой миротворческой и чуткой к правам арабов со времен войны, — восхищался Тотах из квакерской школы в Рамалле. — Правительство демонстрирует новое отношение»[559].
В тот же день к столику Мусы Алами, потягивавшего чай в отеле неподалеку от Трафальгарской площади, подошел какой-то мужчина. Он назвался посланником мистера Макдональда и сказал, что министр очень хотел бы встретиться.
Встреча состоялась на следующее утро в бюро Макдональда на Уайтхолл. Алами явился в воинственном настроении. В прошлые годы он вел беседы с сионистами, чтобы понять их взгляды, но сейчас его позиция ужесточилась; он ставил под сомнение как их добрую волю, так и надежность британского слова. Алами выразил удовлетворение новым тоном министра в парламенте, но посетовал, что правительству понадобилось двадцать лет, чтобы признать, что арабам есть что сказать. Он не видел смысла ни в запланированном круглом столе, ни в ненасытной английской тяге к комиссиям, комитетам и конференциям. В любом случае все фигуры, обладающие реальным влиянием, находятся вне Палестины: изгнанники на Сейшелах и, что бы ни думали о нем власти, муфтий — тот человек в арабской Палестине, чье слово превосходило все остальные.
Макдональд проявлял большое внимание. По его словам, он все еще симпатизировал сионистским идеалам, но в то же время искренне надеялся, что подобная конференция сможет раз и навсегда развеять страхи арабов.
В течение следующих двух недель Макдональд и Алами встречались почти ежедневно. Постепенно они достигли некоторых предварительных договоренностей, и Макдональд согласился предоставить Алами подписанный документ с их изложением. В нем говорилось, что Британия позволит сейшельским изгнанникам присутствовать на конференции и даже пообщаться с муфтием в Ливане, и намекалось, что арабам не придется вести переговоры напрямую с евреями — только через британцев. Кроме того, в нем впервые выражалась готовность Лондона обдумать потенциальную «независимость Палестины», причем подразумевалось, что эта независимость может принимать различные формы — вплоть до суверенного арабского государства с полным контролем над иммиграцией. По словам Алами, этот документ включал «практически все, на что тогда могли надеяться арабы».
Когда Алами приехал на виллу муфтия под Бейрутом, там уже находились люди с Сейшельских островов, преисполненные благодарности за его усилия по их освобождению. По мере того как он читал документ, переводя каждую фразу на арабский, «их глаза округлялись все больше; наконец, некоторые из них вскочили и обняли меня». Все мысли о бойкоте конференции тут же отпали — казалось, «что битва за Палестину уже наполовину выиграна»[560].
Однако Мухаммада Амина на встречу все равно не пускали. Чтобы сохранить лицо, он объявил, что станет главой арабских делегатов, но «с извинениями» назначает своим заместителем двоюродного брата и соратника (а также зятя Алами) Джамаля Хусейни. Также в делегацию вошли доктор Халиди, двое других изгнанников с Сейшел и еще три человека из блока муфтия.
Убедили присоединиться и Алами, несмотря на его первоначальные сомнения. Он телеграфировал своему близкому другу Джорджу Антониусу, который в то время находился в Нью-Йорке, совершая турне в поддержку своей книги: «Вы единогласно избраны членом делегации пожалуйста немедленно отправляйтесь Лондон»[561].
Макдональд был полон решимости добиться на конференции какого-нибудь соглашения, хотя признавал, что шансы невелики. Он составил 22-страничный меморандум для членов кабинета Чемберлена, в котором утверждал, что настало время «радикально изменить наши взгляды на палестинскую проблему».
До сих пор правительство и парламент Британии поддавались не только неустанной и умной пропаганде евреев… но и искреннему энтузиазму в отношении концепции новой еврейской цивилизации в Палестине, восхищаясь поразительными достижениями еврейских денег и поселенцев… Я разделяю этот энтузиазм и это восхищение. Я пишу не как противник сионизма, а как друг, и я осознанно заявляю, что мы уделяли слишком мало внимания правам арабов Палестины. Мы были склонны недооценивать их, считая бедным слабым народом, который не стоит принимать всерьез[562].
Макдональд предполагал, что аргументы арабов будут опираться на переписку Макмагона — Хусейна 1915–1916 гг. — во многом благодаря тому вниманию, которое Антониус уделил ей в своем «Арабском пробуждении» (книга хорошо расходилась в преддверии Лондонской конференции, и экземпляр приобрел даже Бен-Гурион). Британия долгое время утверждала, что содержащиеся в этих письмах обещания послевоенной независимости арабских стран не распространялись на Святую землю[563]. Однако теперь Макдональд писал, что Британия «запуталась во всем этом деле» и «тысяча сожалений, что, возможно, в силу военных обстоятельств» эта переписка не дала арабам понять, что «Палестина им не принадлежит»[564].
Суровая реальность заключалась в том, что империя стояла на пороге новой мировой войны и первостепенное значение придавалось выстраиванию партнерских отношений с арабами и мусульманами. Путь к такому сотрудничеству проходил через ограничение иммиграции (чтобы смягчить страхи арабов перед еврейским большинством) и заявление, что Великобритания ни сейчас, ни в будущем не собирается превращать Палестину в еврейское государство. Кабинету «нужно быть готовым пройти долгий путь, чтобы встретиться с арабскими представителями. Мы должны быть готовы зайти так далеко, как потребует целесообразность»[565].
Наиболее вероятным исходом Макдональд считал не еврейское или арабское государства, а существенно измененный мандат с увеличенным местным представительством и ограничениями на продажу земли. Что касается самого сложного вопроса — иммиграции, то он изложил два плана. Согласно одному из них, к концу десятилетия доля евреев должна достигнуть 40 или как минимум 35 % (в тот момент она составляла 29 %). Второй отличался ключевым дополнением: через десять лет «арабы получают право запрета» на любую дальнейшую еврейскую иммиграцию.
Чемберлен назвал этот меморандум «виртуозным»[566].
Ситуация ощутимо изменилась в пользу арабов. Макдональд встречал их на вокзале Виктория в цилиндре; для евреев он надел простую федору[567]. Перед арабами распахнули двери отели «Дорчестер», «Савой», «Ритц» и «Карлтон»; евреи довольствовались более скромными местами. Женщины лондонского света надели куфии — верховный комиссар Палестины получал сообщения, что они «находят восточных шейхов очаровательными, в то время как евреи просто обычные и такие скучные»[568].
«Арабы приезжают в город», — объявляла газета Evening Standard. В статье сообщалось: «В Лондон прибыли шесть успешных бунтарей против британской власти. Трое из них прекрасно говорят по-английски. Один из них — выпускник Кембриджа, другой — блестящий историк, третий — специалист в области здравоохранения» (подразумевались Алами, Антониус и Халиди соответственно). Погруженные в «политику Востока», но обученные в культуре Запада, они — «мозговой трест» муфтия, который почти три года устраивает террор на Святой земле. «Однако в Лондоне их принимают не как преступников и даже не как просителей. Они приезжают как победители. Мистер Макдональд предполагает, а великий муфтий располагает»[569].