Власть повстанцев достигла апогея. Верховный комиссар Макмайкл писал, что 1938 год оказался «худшим годом в истории страны со времен войны», а предыдущий месяц — «во всех отношениях худшим с начала беспорядков». Палестину охватило «открытое восстание… национальное восстание, затрагивающее все классы арабского общества», а вооруженных бандитов уважали и боялись больше, чем правительство. Под контролем повстанцев находились Беэр-Шева, Газа и Иерихон, а Яффа превратилась в «очаг терроризма», где ситуация складывалась хуже, чем в любом другом городе. Боевики временно распоряжались даже в преимущественно христианском Вифлееме, свободно перемещаясь по нему и поджигая правительственные здания. Один из чиновников признал, что значительные районы страны теперь следует считать территорией повстанцев[522].
Арабские вооруженные группы, взявшие в качестве подкрепления жителей деревень, 1938 г. (Eltaher Collection)‹‹15››
«Муфтий улыбается» — гласил заголовок газеты Evening Standard рядом с фотографией сияющего священнослужителя. «Находясь в своем убежище в ливанской деревне, некоронованный король Палестины может считать себя самым успешным повстанцем против британской власти за столетие с лишним»[523].
Новую реальность символизировала вездесущая куфия. Восстание постепенно уничтожило в среде арабов уважение к тарбушу. Носить его означало ассоциировать себя с владеющим землей (и часто продающим ее) городским истеблишментом, а не убивающими и умирающими бойцами, в подавляющем большинстве происходившими из крестьян. В течение одной недели в конце лета 1938 г. по приказу повстанцев практически все арабское мужское население — от продавцов газировки до судей Верховного суда — надело куфию, чтобы помочь им скрываться.
Халил Тотах, глава американской квакерской школы в Рамалле, сравнил этот клетчатый платок с фригийскими колпаками, которые французские аристократы вынужденно носили во время революции. В своем сообщении консулу США он отметил, что «повстанцы сделали грандиозный шаг в сторону демократии. Феллахи не скрывают своего восторга от того, что их „верхи“ — эфенди — немного приопустились и походят на них»[524].
Банды также заставили население прекратить все контакты с мандатными судами. Вместо этого они создали собственную систему правосудия с четырьмя уровнями судов — вплоть до кругов муфтия в Дамаске. Наказания варьировали от штрафов до ударов плетью, изгнания и даже смерти.
Повстанцы реквизировали принадлежности у жителей деревень и крали пишущие машинки из британских учреждений. Хейнинг сообщал, что в одном таком суде в Галилее имелись «флаг и документы и процесс велся с париком, надзирателями и свидетелями… Они вели постоянную и большей частью успешную пропаганду, демонстрируя, что их суды справедливее и прежде всего оперативнее королевских»[525].
В одном случае вооруженные люди схватили на прибрежной дороге еврейского инженера Иегошуа Дафну, судили его и приговорили к смерти. Однако суд разрешил ему подать апелляцию и после нового процесса, длившегося пять дней, пощадил на том основании, что «многие заслуживающие доверия арабские свидетели дали показания в пользу обвиняемого, и с учетом того, что этот человек не признался в принадлежности к сионистской идее, к которой мы питаем отвращение и ненависть, а также с учетом того, что смертный приговор станет катастрофой для его семьи и маленьких детей».
Суд выдал взволнованному инженеру пять палестинских лир, одел его в арабскую одежду и вернул на место похищения, «чтобы общественность узнала, что арабы во всех своих деяниях поступают возвышенно».
Суды, как правило, подчинялись одному из нескольких руководителей повстанцев, претендовавших на роль «главнокомандующего» восстанием[526]. Особенно ожесточенно за эту роль соперничали два претендента.
Один — Абд аль-Рахим аль-Хадж Мухаммад. На протяжении всего восстания он в целом демонстрировал неподкупность, большей частью воздерживался от сведения счетов между арабами и не подчинялся приказам из лагеря муфтия, требовавшим грабежей и казней. Даже англичане с неохотой признавали его мужество: генерал Хейнинг назвал его «самым искренним патриотом» из лидеров повстанцев; официальная история палестинской полиции сочла его лучшим воином со времен Фавзи-бея: «глубоко религиозен… и всем сердцем предан арабскому делу»[527].
Другой — Ареф Абд аль-Разик — происходил из той же части Палестины, но представлял собой совершенно иной пример. Преданный муфтию, он, по словам Хейнинга, был «главным агентом изгнанника в поддержании террористической хватки». Принудительные пожертвования от жителей деревень, как правило, шли в его карман, а внутренняя переписка показывает, что он приказывал подчиненным «расправляться с предателями, несогласными с нацией». Абд аль-Рахим резко высказывался по поводу неправедных методов Арефа и той опасности, которую они несли для Арабского восстания[528].
В сентябре 1938 г. эти соперники и несколько других командиров встретились в Дейр-Хассане недалеко от Рамаллы с целью создать единый фронт. В результате появилось Бюро арабского восстания — объединенное военное командование под поочередным руководством этих двух претендентов; общий номинальный контроль принадлежал людям муфтия в Сирии[529].
И все же повстанческие группы продолжали функционировать относительно автономно. При отсутствии строгой иерархии они действовали будто бы инстинктивно, всякий раз заполняя вакуум там, где британская армия оказывалась перегруженной или не имела достаточных ресурсов.
После удара по Тверии сотни повстанцев пробились к гордости Палестины — Старому городу Иерусалима. Они закрыли ворота, подожгли полицейский участок и вывесили арабский флаг над Дамасскими воротами. Пять дней Старый город находился под их контролем — самый грандиозный, самый символичный военный подвиг Великого восстания.
«Нет ничего более радостного для души и более дорогого для сердца, нежели вид вооруженных революционеров, борцов за свободу и добровольцев, с ликованием входящих в священную мечеть Аль-Акса, — писал один боец, служивший под командованием Кассама. — Занятие Иерусалима отозвалось глубоким и радостным эхом в арабских сообществах, которые возлагали такие огромные надежды на освобождение Палестины»[530].
Британцы вели собственные приготовления. Подписание Мюнхенского соглашения и ослабление угрозы войны в Европе, хотя бы временное, высвободило военные силы, крайне необходимые для Палестины. Военное министерство отправило в страну две полные дивизии — до 30 000 человек. Вскоре первые подразделения прибыли в Хайфу и приступили непосредственно к работе[531].
Последняя осада Иерусалима (история видела уже два десятка подобных событий) началась перед рассветом 19 октября. Британские войска расположились у башни Давида и в музее Рокфеллера. Два батальона, обутые для бесшумности в теннисные туфли, приготовились к бою за стенами. Один ворвался через Яффские ворота с запада, другой — через Сионские и Мусорные ворота с юга. Солдаты организовали кордон с севера на юг вдоль пересекающей Старый город улицы Аль-Вад (что означает «долина»), отрезав Мусульманский квартал от остальных. Прочесывая переулки квартала, они выставляли перед собой местных жителей в качестве живого щита, чтобы остановить стрелков. Повстанцы бежали за стены или на Храмовую гору: войска по-прежнему не отваживались там появляться или стрелять.
«Смерть на рассвете»: евреи, жертвы убийств в Иерусалиме; вероятно, 1938 г., из альбома палестинского полицейского (NLI TMA 5589)‹‹16››
Все закончилось в считаные дни и со сравнительно небольшими потерями. Старый город утихомирился, томми — британские солдаты — раздали тысячи буханок хлеба.
Впервые британские батальоны обратили повстанцев в бегство. К концу месяца они восстановили контроль над Яффой: евреи вернулись туда впервые после событий Кровавого дня, произошедших два с половиной года назад. Генерал Хейнинг высоко оценил взятие этих городов, назвав многообещающим первым залпом в кампании по отвоеванию самой Палестины[532].
Между тем в Вестминстере кабинет министров пришел к единому мнению. За всех высказался лорд Галифакс, министр иностранных дел: он отметил, что проблемы Палестины по своей сути носят политический, а не военный характер и грубая сила не сможет надолго их решить. По его словам, необходимо вести двойную политику: правительство должно предоставить вооруженным силам, только что получившим подкрепление, достаточную свободу действий для подавления восстания, и в то же время направить «все усилия на то, чтобы сохранять надежды на политическое умиротворение»[533].