Евреи планировали самый дерзкий акт заселения в Палестине. Комиссия Пиля обнародовала свое предложение предыдущим летом, однако министерство иностранных дел колебалось, и сионисты опасались, что оно урежет их обетованную землю, а то и вовсе прикроет программу. Ходили слухи, что под угрозой оказалась Галилея. Ее западная и центральная части были чисто арабскими, а старосты-мухтары и нотабли четко давали понять, что они — как практически все прочие арабские лидеры в Палестине и за ее пределами — категорически против раздела.
«Галилея в опасности», — заявил Бен-Гурион коллегам в первую неделю 1938 г. Требовалось ускорить приобретение земли, но в реальности простой покупки было недостаточно. «Нам нужно сразу же занять эти земли. Без занятия» — то есть без заселения — «эта покупка не имеет смысла». Целью стал скалистый пик на ливанской границе, обладающий скудным сельскохозяйственным потенциалом и удаленный от всех еврейских поселений[391]. Зато создание этого поселения — в отличие от более чем дюжины появившихся после начала арабского восстания — имело прямое разрешение от соседнего правительства.
Несколькими неделями ранее Моше Черток, фактический министр иностранных дел ишува, встретился с премьер-министром Ливана. Хайреддин Ахдаб — первый мусульманский премьер-министр в стране, где до сих пор доминировали христиане, — опасался последствий проживания Мухаммада Амина в пригороде Бейрута. Встреча состоялась в иерусалимском доме одного влиятельного члена оппозиционного семейства Нашашиби. Премьер-министр жаловался, что Амин превращает Ливан в логово панарабской агитации и терроризма. Он нуждался в еврейских деньгах и помощи в создании газеты, выступающей против муфтия. Но больше всего ему хотелось, чтобы Амин покинул его страну[392].
Вскоре после этого Черток написал Ахдабу письмо. На французском языке он информировал премьер-министра, что евреи намерены заселить хребет недалеко от границы. Они руководствуются идеями мира, дружбы и сотрудничества и при этом специально отберут тех поселенцев, которые знают язык и обычаи арабов. Он просил одного: чтобы Ливан приложил руку к обеспечению безопасности со своей стороны.
Ахдаб незамедлительно ответил: Ливан сделает все возможное, поддерживая с поселенцами «наилучшие добрососедские отношения» в духе parfaite considération{32}[393].
Иначе обстояло дело с землевладельцами. В прошлом богатые собственники, не жившие в своих поместьях, охотно наживались на евреях, предлагая им участки по завышенным ценам; за два предыдущих десятилетия ливанская семья Сурсок продала всю долину Мардж ибн Амер, известную также как Изреельская долина. Однако ситуация изменилась: продажа земли воспринималась как непростительный грех против арабской нации и за колоссальные доходы от сделок теперь можно было поплатиться головой. Поэтому Еврейский национальный фонд привлек чиновника, чьи итальянское имя и паспорт не позволяли заподозрить, что на самом деле это иерусалимский еврей, посвятивший себя «выкупу» еврейской земли[394].
Поселение предполагалось назвать Ханита. Название произошло от близлежащих руин, упомянутых в Талмуде, удачным оказалось и созвучие с ханит («копье»), поскольку Ханите предстояло быть острием еврейского копья в Верхней Галилее. Официальная книга истории «Хаганы» преподносит миссию по заселению этого места как «военную операцию», возглавляемую «группой завоевания».
Поход начался после полуночи 21 марта 1938 г., всего через несколько дней после вступления Гитлера в Вену. Из базового лагеря под Хайфой выдвинулась колонна: в ней были 400 человек, включая сотню нотрим и почти столько же женщин, 40 грузовиков и столько же ослов, груженных деревянными балками, колючей проволокой, генераторами и прожекторами — всем необходимым, чтобы возвести деревню за один день.
Через час колонна достигла арабского Акко. Член «Хаганы» из Чикаго Цви Бреннер вспоминал, как горожане выходили на балконы в домашней одежде, наблюдая за проходящей процессией со смесью замешательства и возмущения. Караван двинулся на север в Нагарию (единственное земельное владение евреев во всей западной и центральной Галилее), а затем на восток по только что проложенной пограничной дороге. На рассвете они свернули с дороги и начали трудный подъем по склону следом за навьюченными животными.
На вершине холма поселенцы разбили лагерь, установили палатки и забор из колючей проволоки, прославляя первопроходцев и труд. Над ними кружили два небольших самолета-разведчика Piper — весь парк новой авиакомпании ишува «Авирон» («Самолет»), что придавало происходящему настроение сказочного торжества. К сумеркам возвели крышу и оборонительные стены, однако затянулось укрепление стены гравием, да и периметр из колючей проволоки остался недоделанным. Вымотанные поселенцы легли спать, получив приказ не зажигать спички, чтобы не выдать свое местоположение.
Ночью сильный ветер опрокинул одну из палаток, и кто-то ненадолго зажег фонарик. Раздались выстрелы, потом все чаще и ближе — сначала с двух сторон, затем с трех. Больше часа защитники стреляли наугад в темноту, пока наконец нападавшие не ушли через границу, забрав раненых. Атака провалилась, однако один поселенец погиб, другой скончался от раны спустя несколько дней. При утреннем свете защитники поняли, что стреляли по костру, оставленному в качестве приманки. Неизменный подход к безопасности «Хаганы» — «отстаивать позицию» — показал свою ограниченность[395].
Вскоре после этого под обстрел попали рабочие, расчищавшие дорогу к поселению. Казалось, эта атака не отличалась от всех прочих — за почти два года восстания они стали обыденными. Однако затем, как вспоминал Цви Бреннер, произошло «нечто беспрецедентное»: появились два отряда еврейской полиции. Бойцы рванулись через дорогу и поднялись по склону холма к флангам нападавших, при этом товарищи прикрывали их огнем снизу. Оказавшись почти в окружении, нападавшие поспешно отступили.
Эти нотрим внешне не отличались от своих товарищей, однако они входили в новое нелегальное подразделение «Хаганы» под названием «Плугот Саде» — «полевые отряды». Командовали первыми ударными силами сионизма два молодых бойца «Хаганы» из фермерских деревень Галилеи: 19-летний Игаль Алон и 22-летний Моше Даян[396].
Инициатором создания выступил Ицхак Саде, дюжий бывший чемпион Санкт-Петербурга по борьбе, успевший покомандовать войсками в царской и Красной армии; он был одним из немногих сионистских лидеров, имевших опыт командования в бою. С самого начала арабского восстания, когда Саде руководил отрядами Хаганы в окрестностях Иерусалима, он экспериментировал с наступательными действиями — «уходом от забора», как он выражался, — что резко противоречило официальной сионистской позиции хавлаги. Вскоре он создал «Плугот Саде», названные, как можно заметить, в честь него самого (взятая им фамилия Саде на иврите означала «поле»). К моменту основания Ханиты их численность достигла тысячи человек[397].
Моше Даян командует еврейскими нотрим в Ханите, март 1938 г. (GPO D583–070)‹‹11››
До 1936 г. «Хагана» оставалась одним из наименее развитых институтов ишува. Приоритет отдавался иммиграции, трудоустройству, расселению и сельскому хозяйству; именно на них уходила большая часть средств и внимания сионистов[398]. В любом случае власти не рвались обучать евреев военному делу или предоставлять им огнестрельное оружие, чтобы не выглядеть пристрастными в арабо-еврейских спорах.
Однако по мере того, как Великое восстание затягивалось, этот резон все больше отходил на второй план: британцам явно не удавалось обеспечить порядок в стране, но при этом они не желали привлекать войска и деньги из Европы, находившейся, похоже, на пороге войны. Тем временем политика самоограничения, выбранная сионистским руководством, приносила свои плоды, убеждая власти, что десятки тысяч евреев с легальным оружием не уменьшат, а увеличат вероятность установления мира в Палестине.
Поэтому британцы приступили к обучению и вооружению евреев в серьезных масштабах. С 1936 г. несколько тысяч нотрим за год увеличились до 15 000, причем у каждого абсолютно законно была винтовка. За обучение и оружие (а также частично плату) отвечали англичане, однако «Хагана» постоянно контролировала ситуацию[399].
«Хагана» переживала трансформацию — из разрозненной конфедерации местных ночных охранников она превращалась в единую, мобильную, общенациональную еврейскую военизированную организацию, все более подготовленную для преследования врага. Официальной политикой оставалась хавлага — невинные люди не должны оказаться мишенью, — однако оборонительная культура, сосредоточенная на пассивном сдерживании, вытеснялась наступательной боевой риторикой, и все чаще звучали такие слова, как «завоевание». На пьедестале, прежде отведенном поселенцу, фермеру и рабочему, теперь появилось место и для еврейского бойца. К началу 1938 г. «Хагана» могла похвалиться 25 000 членов, причем почти пятую часть составляли женщины.
Главным символом новой эры стала Ханита. Сионисты видели в ней воплощение идеи заселения и обороны, слияние орала и меча. За первые месяцы здесь погибло десять человек, однако поселенцы даже не думали покидать это место. Ханита воплощала принцип: однажды созданное поселение уже нельзя оставить[400].
Согласно книге истории «Хаганы», «в Ханите метод „стена и башня“ достиг своего пика. Здесь „Хагана“ обрела крылья. Здесь „Хагана“ оставила свои стены и позиции и больше уже не возвращалась к старым методам и тактике. Здесь сформировались „Плугот Саде“… Здесь „Хагана“ превратилась из оборонительного ополчения в зачаток армии завоеваний и обороны»[401].
Подобный новый настрой позволял евреям справиться с ощущением беспомощности, однако едва ли предотвратил акты насилия.
В конце марта вооруженные арабы устроили засаду на автомобиль на новой автодороге между Акко и Цфатом[402]. Они убили шесть человек, включая отца с 12-летним сыном, а также пожилую женщину с дочерью, причем последнюю изрезали ножом. Американский консул в Иерусалиме писал, что эта сцена «напоминает бесчинства североамериканских индейцев». Через несколько дней настала очередь коммуны «Весна судьи» (консул именовал ее «Кибуц Америка»), где погибли один из детройтцев и канадец. А в Песах вооруженные люди напали на ехавшую из Ханиты машину, убили трех человек[403].
Еврейские газеты требовали принять меры. «Гаарец» призвала правительство разорвать связи этих банд с тем «ульем бандитизма», который представляли штаб-квартира муфтия в Бейруте и его приспешники в Дамаске. «Ха-Ярден», орган ревизионистов, шагнула еще дальше, призвав к созданию полноценных еврейских вооруженных сил: «Мы могли бы изменить эту ситуацию раз и навсегда»[404].
В апреле в путь отправилась новая британская комиссия. Ей предстояло реализовать рекомендации доклада комиссии Пиля, касающиеся раздела, но при этом она имела «полную свободу предлагать изменения»[405]. Однако даже состав делегации, казалось, свидетельствовал о недостаточной заинтересованности. Сам Пиль заседал в палате лордов и занимал посты в кабинете министров, а исполнителями назначили чиновников среднего звена, в основном из индийской государственной службы, включая и руководителя делегации Джона Вудхеда.
И арабы, и евреи, и британцы подозревали, что эти лондонские эмиссары просто разыгрывают спектакль, а на самом деле министерство иностранных дел взяло верх над министерством колоний, выступающим за раздел, и кабинет Чемберлена отошел от идеи двух государств. Казалось даже, что министерство иностранных дел заранее обрекло действия комиссии Вудхеда на провал[406].
Тем не менее евреи, как и прежде, готовили свои заявления, статистические диаграммы и политические документы, вновь призывая Британию к справедливости и честной игре. Арабы, как и прежде, планировали бойкот. В арабских городках Палестины закрывались магазины. «Все решительно против раздела», — отмечал доктор Халиди, удивляясь «единству фронта»[407].
Даже в изгнании муфтий не потерял влияния. Со своей ливанской виллы он призывал арабские массы выйти на улицы — в результате подобные выступления увидели Каир, Бейрут, Дамаск и Багдад, а в Палестине началась вторая всеобщая забастовка. Он дал ясно понять, что считает изменой любое сотрудничество с новой комиссией. Никто не сомневался, что Амин способен навязать свою волю даже из-за границы.
От имени Верховного арабского комитета публиковались плакаты, призывавшие повстанцев «убивать каждого араба, который в какой-либо форме общается с комиссией». В мечетях Хайфы вывешивались списки «предателей». Хасан Сидки Даджани, заместитель мэра Иерусалима, окончивший Кембридж, собирался дать показания, но передумал, получив записку от окружения Амина, в которой ему советовали прихватить погребальный саван[408].
Приехав в страну, члены комиссии добросовестно занялись ее осмотром, посетив сначала арабский город Иерихон и принадлежащий евреям завод в Содоме на Мертвом море, затем отправившись в Яффу и Тель-Авив. Также они пообедали с эмиром Трансиордании Абдаллой в Иерусалиме[409].
Абдалла оказался единственным арабским лидером, рискнувшим пообщаться с делегацией и навлечь на себя гнев муфтия. Он представил программу из двенадцати пунктов, согласно которой Палестина и Трансиордания объединяются в одно арабское королевство (под его властью), а евреи получают самоуправление и представительство в соответствии с их численностью. На отведенной им территории они могут покупать землю и прибегать к «разумной» иммиграции. В течение последующих десяти лет Британия должна уйти с этих территорий.
Новость о таком предложении эмира воспламенила арабскую Палестину: он действовал самостоятельно, и его программа подразумевала согласие с фактическим разделом. Абдалла, со своей стороны, оправдываться не стал, написав одному из критиков, что «арабы столь же расточительно продают свои земли, сколь тщетно стенают и рыдают»[410].
Его негодование было не совсем искренним. Сложившиеся обстоятельства вынуждали Абдаллу, единственного среди арабских лидеров, по-прежнему поддерживать тот или иной вариант плана Пиля, пусть даже он не мог высказаться об этом публично. В его пустынном королевстве не хватало денег, ресурсов и жителей, не говоря уже об ученых, знати, финансах и промышленности. Более десяти лет он держался на плаву за счет выплат от Еврейского агентства. Расширение королевства посредством земель к западу от Иордана — части, а лучше всей этой территории — давало ему выход к морю и контроль над святынями, а также сулило значительный рост международного влияния.
Настолько же лицемерно действовал и Юсуф Ханна, сторонник Абдаллы и противник муфтия. Его газета «Фаластин» ежедневно выступала против сионизма и империализма; когда появилась комиссия Вудхеда, газета сравнила Британию с «ослом на мельнице, который шагает по кругу, но никуда не приходит». Однако в общении с Джозефом Леви из The New York Times он высказался более откровенно и здраво, подчеркнув это заглавными буквами:
Любой араб открыто признает в частной беседе, сколь значительные выгоды и прогресс принесли евреи ему и его стране в ходе строительства своего национального очага… Народ Трансиордании мечтал о присоединении к Палестине не ради присоединения к Наблусу, Беэр-Шеве и Хеврону, а ради присоединения к ТОМУ КУСОЧКУ ЕВРОПЫ, КОТОРЫЙ СТОЛЬ ВНЕЗАПНО СОЗДАЛИ В ПАЛЕСТИНЕ[411].