Доктор Хусейн Халиди проснулся в своем бунгало после тревожной ночи.

Шла весна 1938 года — самое прекрасное время года в Палестине и самое удушливое в его новом доме на Сейшельских островах, который располагался ближе к Джайпуру, нежели к Иерусалиму — городу, где он формально все еще исполнял обязанности мэра.

«Сегодня первый день нашего седьмого месяца, — записал он в дневнике. — Жарко, жарко, до бешенства жарко».

Халиди происходил из одной из великих семей Иерусалима, ведущей свою родословную от Халида ибн аль-Валида — полководца VII в., служившего первым исламским халифам при завоевании Леванта. Он посещал британские школы в Палестине, затем изучал медицину в Сирийском протестантском колледже в Бейруте (позже переименованном в Американский университет); в Первую мировую войну служил османам, но дезертировал и присоединился к восстанию арабов против султана. В начале мандата он занимал пост руководителя медицинской службы Иерусалима; в полицейском досье отмечалось, что он пользовался большим уважением среди британских коллег, которые считали его «прямым и надежным» человеком.

В 1934 г. Халиди баллотировался на пост мэра в качестве независимого кандидата. Муса Алами организовал ему встречу с муфтием, который благословил его кандидатуру; одобряли ее и евреи города — похоже, единственный случай, когда эти два лагеря сошлись во мнениях. Халиди одержал убедительную победу[378].

Во время слушаний в комиссии Пиля профессор Коупленд спросил Льюиса Эндрюса, не антисемит ли Халиди, если учесть его место в Верховном арабском комитете при муфтии. «В нем нет ненависти к евреям, — ответил Эндрюс, — он умеренный». Однако спустя девять месяцев после убийства Эндрюса Халиди вместе с другими членами оказавшегося под запретом ВАК отправился в изгнание на остров в Индийском океане[379].

В своем дневнике он писал, что эти острова — место свалки для политических заключенных со времен Наполеона — поначалу показались ему «райским садом». Депортированные жили в двух домиках на вершине холма с просторными помещениями, видом на океан, широкими верандами; им даже предоставили повара, служанку и садовника[380]. Но потом пришли влажные зимние муссоны, и дышать стало почти невозможно; их сменил сухой зной. Врач поставил себе однозначный диагноз: климат его убивает.

По прибытии он был упитанным, даже полным человеком, теперь же резко обозначились скулы. Жужжащие термиты и снующие крысы не давали спать; его изводили самые жестокие приступы кашля за всю жизнь. К тому же он испытывал психическое и эмоциональное напряжение: сказывалось не только длительное отсутствие близких, но и постоянное наличие охраны, жесткие ограничения на передвижения и запрет на любое несанкционированное общение — какими бы незначительными ни были такие социальные контакты. Строго запрещалось разговаривать с местными жителями — например, когда в бунгало появлялся парикмахер или когда депортированные ходили в город в сопровождении охранников[381].

Вскоре после прибытия он начал вести дневник. В конце концов, делать было нечего. Почта приходила нерегулярно, книг и газет не хватало — только через несколько месяцев появилось радио и удалось приобрести наргиле (кальян). Когда зубная боль вынуждала обратиться к врачу (здесь Халиди тоже винил климат), выбор облегчался отсутствием альтернатив: по язвительно-насмешливому выражению изгнанника, он пользовался услугами «лучшего и единственного дантиста на Сейшельских островах»[382].

Приходили и новости из дома. Они поступали обрывочно — в газетах недельной давности, в телеграммах агентства «Рейтер», в пробившихся сквозь помехи передачах BBC, PBS (Палестинской службы радиовещания) или радиостанции на арабском языке, которую Муссолини создал в Бари.

Именно радио сообщило в конце 1937 г. об убийстве Авиноама Елина, главного инспектора еврейских школ. Годом ранее Елин восхвалял Льюиса Биллига, вместе с которым они изучали арабский язык в Кембридже и написали учебник арабского языка для школ и чиновников мандатной администрации. Теперь оба они лежали в земле, убитые арабскими стрелками, не дожив до сорока лет.

«Бедный Елин, не думаю, что он этого заслуживает, — писал Халиди. — Он один из лучших евреев»[383].

Из радиопередачи он узнал и об археологе Старки. «Очень жаль, что произошла такая гнусность, это не поможет делу арабов… Те, кто сотворил это, должно быть, чертовски глупы»[384].

Однажды весенним вечером в перерыве между приступами кашля он нацарапал: «Дела в Палестине снова идут плохо. В разных частях страны убили или ранили 7 или 8 евреев. Боже мой! Неужели нет конца этому несчастью?»[385]

Иногда наступала очередь евреев, иногда — британцев или арабов. Доктор Халиди скорбел о своем городе и своей стране.

Он не питал любви к Мухаммаду Амину. Халиди назвал бегство муфтия из Палестины трусостью; ему следовало либо оставаться в своем убежище на Храмовой горе, либо тоже отправляться в тропическое изгнание. Прошло пять месяцев, прежде чем муфтий соизволил обратиться с посланием к депортированным людям, которые угасали физически и психически лишь из-за членства в его Верховном арабском комитете. Находясь сейчас в Бейруте, он даже не советовался с ними, публикуя заявления от имени ВАК. Все депортированные сходились во мнении: Амин «сыграл свою роль и оказался неспособным к руководству»[386].

Халиди писал, что, «будь муфтий настоящим лидером», он бы отказался, даже если бы ему предложили, возвращаться в Палестину, пока сначала не вернутся изгнанники. «Когда мы снова встретимся, я скажу ему, что я о нем думаю»[387].

Не то чтобы он выступал против Великого восстания. Да, в городе Халиди евреи составляли большинство еще до проклятого документа Бальфура[388]. Да, сионисты поддержали его кандидатуру на пост мэра. Да, некоторые единомышленники по ВАК и несколько его предшественников на должности мэра продавали землю евреям, но сам он так не поступал. И если евреи ожидают благодарности за то, что превратили его владения в свой национальный очаг, их ждет разочарование.

Однажды ночью по радио передали, что в Алжире протестующие скандируют «Долой евреев!». Халиди одобрительно написал: «Мы не только сказали „Долой евреев“, но и прокляли их. Они — причина нашего изгнания. Сомневаюсь, что смогу снова сидеть рядом с кем-нибудь из них».

«Все евреи — большевики», — записал он на следующий день. Они разрушили Россию. Кто знает, не наступит ли черед Палестины?[389]

Они наводнили страну в таком количестве, что уже бесполезно рассуждать о том, чтобы навсегда оставить их в меньшинстве. Решение было простым: он «не готов принять больше ни одного еврея»[390].