«Бейтар» — молодежное крыло ревизионистского движения, названное в честь крепости Бейтар около Иерусалима, которую во II в. обороняли от римлян еврейские повстанцы Шимона Бар-Кохбы. Одновременно слово представляет собой аббревиатуру «Союз Йосефа Трумпельдора» на иврите: этот однорукий военный погиб в перестрелке с арабами в 1920 г. в Верхней Галилее, став первым каноническим мучеником сионизма{33}. Члены «Бейтара» занимались строевой подготовкой в военной форме, мечтали о еврейском государстве по обе стороны реки Иордан и чтили своего лидера Владимира (Зеэва) Жаботинского.
Движение имело прочные позиции в Восточной Европе (более половины из 70 000 ее членов проживали в Польше), однако его влияние в Палестине не шло ни в какое сравнение с авторитетом лейбористско-сионистского блока во главе с Бен-Гурионом. Постепенно относительно небольшое присутствие «Бейтара» в Палестине превращалось в питательную среду для «Иргуна» — развивающейся боевой группы, стоявшей за Черным воскресеньем[412].
24-летний Шалом Табачник, недавний иммигрант, родился в Волынской губернии в религиозной семье и рано стал ее кормильцем, заменив умершего отца. Он оказался в Палестине нелегально (ревизионисты жаловались, что Еврейское агентство постоянно отказывает им в выдаче иммиграционных сертификатов) и обосновался недалеко от Цфата в Рош-Пине, старом сионистском сельскохозяйственном поселении, где пустили корни последователи «Бейтара».
В Палестине он стал называть себя Шломо Бен-Йосеф. Возможно, этот патроним звучал более библейски, нежели старая фамилия изгнанника, а еврейский вариант имени царя Соломона — строителя Храма Израиля, раздвинувшего границы страны, — показался ему более привлекательным, нежели кроткое и мягкое имя Шалом, данное при рождении.
Днем члены «Бейтара» трудились на оливковых и табачных плантациях, а по ночам несли сторожевую службу. Как и многих ревизионистов, Бен-Йосефа все сильнее раздражала политика хавлаги, которой придерживалась сионистская верхушка, несмотря на то, что нападения продолжались даже весной 1938 г. Среди жертв засады у Ханиты, произошедшей в том году в Песах, оказался его друг, один из лидеров «Бейтара» в Берлине.
21 апреля 1938 г., в день приезда комиссии Вудхеда в Палестину, Бен-Йосеф и двое его соратников по «Бейтару» — 18-летний Авраам Шейн и 23-летний Шалом Журавин — решили отомстить. У подножия горы Ханаан, на той самой дороге, где арабы устроили резню несколькими неделями ранее, они атаковали автобус, отъезжавший от деревни Яуна, в которой, по их мнению, жили арабские боевики.
Младшие открыли огонь из пистолетов, а Бен-Йосеф бросил гранату. Они действовали непрофессионально и неумело: пули пролетели мимо цели, граната не взорвалась. Автобус продолжил путь, а пассажиры, хотя и перепугались, остались невредимы. Трое евреев спрятались с оружием в коровнике, но полиция нашла их, забрала для разбирательства и посадила в тюрьму в Акко.
«В Цфате поймали еврейскую банду», — сообщила газета «Аль-Дифа»[413].
Разбирательство дела началось через месяц в Хайфе — в одном из военных судов, созданных после убийства Эндрюса. Подозреваемым предъявили обвинения, которые в соответствии с последними законами о чрезвычайном положении карались смертной казнью: незаконное владение оружием и его применение с намерением убить или причинить вред.
С начала восстания за подобные нарушения арестовали и привлекли к ответственности почти тысячу арабов. Трех повесили (еще трех казнили несколькими годами ранее — после резни в Хевроне в 1929 г.). Однако за все время мандата власти ни разу не отняли жизнь ни у одного еврея. Пятью месяцами ранее еврейский полицейский, также член «Бейтара», открыл огонь по арабскому автобусу и убил маленького мальчика, однако смертную казнь ему быстро заменили пожизненным заключением (причем он отсидел всего шесть лет)[414].
«Веревки приготовлены только для арабских шей», — сетовал Халиди в своем изгнании на острове[415].
Процесс в военном трибунале представлял собой вавилонское смешение языков. Защитой занимались известные тель-авивские адвокаты: один приехал из Монреаля, а другой, свободно владевший тремя официальными языками Палестины, настаивал, что переводить будет сам. Один из констеблей, вызванных на свидетельскую трибуну, говорил с таким сильным североанглийским акцентом, что его с трудом понимали даже соотечественники. Отец Журавина заявил на идише, что его сын психически болен; этот факт на немецком языке подтвердили три врача-специалиста. Двое старших обвиняемых не знали английского языка и провели бесконечные заседания, скучая и недоумевая[416].
Приговор вынесли спустя одиннадцать дней; зал суда был полон. Журавина признали невиновным по всем пунктам по причине душевной болезни и до отправки в психиатрическую больницу поместили под стражу как «лицо, совершившее преступление в состоянии невменяемости». С двух других сняли обвинения в бросании бомб с намерением причинить увечья или смерть, но признали виновными в ношении и применении огнестрельного оружия.
Спустя полчаса судья огласил приговор.
«Суд приговаривает Авраама Шейна к повешению за шею до смерти. Суд приговаривает Шломо Бен-Йосефа к повешению за шею до смерти».
Пока приговор переводили на разные языки, в зале стояла тишина. Сестра Шейна разрыдалась.
«На протяжении всего процесса они проявляли спокойствие, почти безразличие, и даже перспектива виселицы не вывела их из состояния равнодушия, — писал сочувствующий наблюдатель, оказавшийся на местах для публики. — Улицы заполонили арабы всех видов и сословий. Они ждали приговор, который стал бы возмездием за арабов, повешенных тем же самым судом. Им требовался приговор, они жаждали, алкали его — и они его получили»[417].
Справа налево: Бен-Йосеф, Журавин, Шейн и их адвокаты (JI 7405)‹‹12››
В Лондон хлынули призывы к милосердию — от евреев Европы и Америки, от главных раввинов Палестины и Британской империи, от церквей и англиканских епископов. Манчестерская газета The Guardian, давно симпатизировавшая сионистским устремлениям, опубликовала передовицу с просьбой о помиловании[418].
Лидеры ишува преподносили инцидент как юношеский эксцесс, прискорбное прегрешение после того, как евреи два года сдерживались, хотя лилась их кровь. Они указывали, что никто не пострадал, а наказание несоразмерно преступлению.
Вейцман телеграфировал Малкольму Макдональду, новому министру колоний, но безрезультатно — согласно военному праву, право помиловать осужденного принадлежало генералу Хейнингу, новому главнокомандующему британскими войсками в Палестине. Свидетельство о рождении, присланное по почте из Польши, убедило генерала, что второй приговоренный Шейн не достиг совершеннолетия (спустя десятилетия выяснилось, что документ оказался подделкой). Однако в отношении приговора Бен-Йосефу он остался непреклонен[419].
Не дрогнул и Бен-Йосеф. Он отказался от всех попыток спасения и даже от самоубийства. Он желал показать всему миру, что евреи не боятся смерти.
Юноша оставлял послания на стене своей камеры, на клочках бумаги и в письмах. Он писал на идише матери, братьям и сестрам, жившим в другой стране. Он просил их либо забыть его, либо гордиться им — он принимает свою судьбу «с честью и счастливым сердцем»[420].
В ночь перед казнью он набросал письмо старым товарищам по «Бейтару» в Польше. На ярком, но несовершенном иврите он написал: «Друзья, завтра меня повесят, и есть ли человек счастливее меня?»
Его смерть должна послужить «знаком к войне» ради национального освобождения: «Я умираю с полной уверенностью, что еврейское государство поднимется, несмотря на все преграды… Да здравствует Зеэв Жаботинский! Да здравствует еврейское государство в его исторических границах! Да здравствует сражающаяся еврейская молодежь!» (В конце он извинялся за ошибки: «Я так и не смог выучить наш язык».)
Последнее сообщение Бен-Йосефа было адресовано Жаботинскому. «Сэр, для меня большая честь сообщить вам, что завтра я выполню священное и последнее задание в качестве рекрута „Бейтара“ в Земле Израиля», — писал он. Бен-Йосеф просил своего наставника не беспокоиться: он знает, что тот заботится о своих детях как отец, но естественный ход событий невозможно предотвратить. «Это моя последняя клятва, и я обещаю, что пойду на виселицу как член „Бейтара“ — с высоко поднятой головой и умру с вашим именем, столь дорогим мне, на устах»[421].
Письмо дойдет до Жаботинского через несколько дней или недель, однако отмены казни он добивался с самого момента вынесения приговора. Он трижды писал министру колоний — с каждым разом все настойчивее, — и 28 июня, за день до приведения приговора в исполнение, они встретились. Макдональд стоял на своем: Хейнинг принял решение, и он с ним согласен. Если сохранить приговоренному жизнь, это станет стимулом для других евреев, жаждущих мести, так что на чашу весов брошена жизнь не только Бен-Йосефа.
— Тогда мое дело проиграно, — сказал Жаботинский.
— Боюсь, что да, — ответил министр[422].
Весь вечер Жаботинский отчаянно искал правовой прецедент, позволявший обжаловать решение, вынесенное военным судом. Он слышал об одном таком случае времен англо-бурской войны, но лихорадочный поиск в библиотеке палаты общин ничего не дал. Один ирландский парламентарий-еврей рассказал ему об аналогичном случае в Ирландии, и около трех часов ночи Жаботинский при свечах отыскал это дело в архиве Верховного суда. Но Макдональда найти не удалось, а в Палестине уже наступило утро[423].
Казнь назначили на 8:00. Утром в бюро верховного комиссара в Иерусалиме пришла телеграмма от матери Бен-Йосефа с просьбой повидаться с сыном и благословить его в последний раз. Но комиссар отсутствовал, и он заранее дал понять, что не станет вмешиваться в прерогативы военных[424].
Бен-Йосеф проснулся рано, выпил чашку чая и прочитал несколько псалмов вместе с тюремным охранником-евреем. В 7:00 утра он причесался и почистил зубы.
Когда его вели к виселице, он пел гимн «Бейтара» и «Атикву», причем к нему присоединились и другие заключенные. Когда ему на глаза опустили капюшон, он выкрикнул обещанные последние слова: «Да здравствует Жаботинский!»
В Лондоне жена лидера ревизионистов впервые увидела, как муж плачет[425].
Доктор Халиди, услышав новость по радио, зафиксировал это событие в своем дневнике: «Наконец-то повесили хотя бы одного еврея»[426].
Казнь Шломо Бен-Йосефа — первого еврея, приговоренного к смерти в Палестине с античных времен, — ошеломила всю нацию. В Тель-Авиве прошел марш, участники вступили в драку с полицией; десятки людей получили ранения, а в городе объявили комендантский час. Газета «Гаарец» назвала казненного кадош — святой. В Варшаве десятки тысяч людей заполнили синагоги и постились, в Риге камнями разбили окно в кабинете британского посла[427].
На следующий день палестинские командиры «Иргуна» провели совещание. Одна фракция считала, что нужно выступить против британцев; другая настаивала, что повешение окончательно доказало несостоятельность хавлаги и пришло время для неограниченной войны с арабами. «Мы должны добиться такого положения, — заявил один из выступавших, — при котором убить араба — все равно что убить крысу, когда арабы станут грязью, тем самым показав, что сила, с которой нужно считаться, — это мы, а не они». Победила точка зрения второй фракции.
«Акты возмездия покажут британскому правительству и всему миру, что ишув — это боевая сила, — гласил плакат руководства „Иргуна“. — Акты возмездия сломят арабский террор!»
Жаботинский уже заложил фундамент для новой стадии. За несколько часов до казни Бен-Йосефа он отправил телеграмму своему племяннику, активисту «Иргуна» в Хайфе: «Если вариант окончательный, вкладывайтесь серьезно», — поставив подпись «Мендельсон»[428].
Члены «Иргуна» в Палестине не нуждались в особом ободрении — они не разделяли уклончивого отношения Жаботинского к мести; более того, нерешительность лидера ставила под угрозу его контроль над боевиками[429].
В течение нескольких дней евреи похитили из такси в Хайфе Джириса Ханну Захрана, христианина из Назарета, и повесили его в лачуге за городом; подорвали арабский автобус в иерусалимском квартале Махане-Иегуда, убив четверых человек; застрелили мужчину на рынке Кармель около дороги Тель-Авив — Яффа.
Разведка «Хаганы» обнаружила, что еврейский терроризм не только не запугивает арабов, но и подталкивает людей с умеренными взглядами вступать в ряды мятежников[430].
В день взрыва на рынке убили четырех жителей мошава около Тулькарма. Вскоре после этого в еврейском квартале Иерусалима застрелили владельца магазина и его сына. Бомба, брошенная из поезда в Тель-Авиве, убила молодую женщину в киоске на улице Герцля.
Через полтора часа после этого на арабский овощной рынок рядом с портом Хайфы зашел человек, одетый как араб-носильщик; он нес два молочных кувшина. У каждого имелось фальшивое дно, скрывавшее взрывные устройства и тысячи железных заклепок. Сначала взорвалась одна бомба, а через несколько минут — вторая, которая, согласно официальной истории «Иргуна», «оказалась не менее смертоносной, чем ее предшественница, и довела всеобщую панику до предела».
Погиб 21 араб, более 100 получили ранения. «Потребовалось более двух часов, чтобы доставить убитых и раненых с рынка в больницу», — похвалялась книга истории организации[431].
Мимо на своей машине ехал Тувия Дуния, известный застройщик. Он уже тридцать лет прожил в Палестине и вместе со своими партнерами — евреем и арабом-христианином — возвел несколько знаковых зданий Иерусалима: башню YMCA, отель «Палас», где заседала комиссия Пиля, и даже особняк Карм аль-Муфти, в котором сейчас проживал Джордж Антониус.
Во время взрыва среди прочих ранило полицейского Мусу Хамиса. Его попытались вывезти на машине Дунии, но кто-то крикнул, что внутри бомбист, и раздались выстрелы. Дуния «осел на руль автомобиля с пулей в сердце», — сообщала The New York Times. Он стал одним из шести евреев, которые погибли во всеобщем бедламе, последовавшем за взрывом бомб.
Дуния приходился зятем Хаиму Вейцману. Патриарх сионизма призывал воздержаться от мести. Министр колоний прислал ему написанное от руки сообщение, где отмечал, что он «в ужасе»[432].
Следующая неделя убедила, что насилие вышло на другой уровень, с которым не могло сравниться Черное воскресенье предыдущего года.
На новой прибрежной дороге, соединяющей Тель-Авив и Хайфу, погиб мусульманин, приехавший из Индии. В Иерусалиме две бомбы убили пятерых арабов и ранили еще десятки. Рядом с Биньяминой застрелили двух еврейских полицейских и поселенку. Александр Зайд, основатель одной из первых в Палестине еврейских групп самообороны, был убит арабом в Изреельской долине; затем почти в том же месте погибло еще пять евреев. Взрыв бомбы на рынке в Иерусалиме унес жизни десяти арабов (половина — женщины, одна с маленьким сыном), еще тридцать получили ранения. Два десятка евреев были ранены при взрыве автомобиля в Тель-Авиве[433].
В чудовищном завершающем эпизоде на том же злополучном овощном рынке в Хайфе 29-килограммовая мина в контейнере для солений убила 53 араба и ранила еще почти столько же. Американский консул писал о «хаосе из разорванных трупов людей, ослов и лошадей». Хроника «Иргуна» назвала это «кровавой жатвой, невиданной после начала этих событий в 1936 г., вызвавшей впечатляющий отклик по всему миру». Дипломат говорил про 53 жертвы, хроника упоминает 70[434]. В любом случае это был самый ужасный день в двухлетней агонии Палестины.
Скорбящие заглядывают в морг Иерусалима после взрыва, устроенного «Иргуном», июль 1938 г. (LOC M33–9749)‹‹13››
Колонки газеты «Аль-Дифа» полнились именами погибших: Абед Мустафа из Хайфы… Мухаммад Малхас из Наблуса… Али Хусейн Джарар из Газы. Погибли четыре женщины и как минимум один ребенок. Раненых перечисляли по больницам: Абу Мухаммад Хеджази из Цфата находился в больнице немцев-темплеров, Бутрос Джирис из Ливана — в государственной. Газета также опубликовала имена двух евреев, убитых в качестве мести за взрыв бомбы: Моше Мизрахи и Дов Бен-Моше[435].
В июле 1938 г. в стране убили 60 евреев — самый кровавый месяц с начала восстания. Но за тот же период погибло свыше сотни арабов. Впервые с начала Великого восстания и впервые за всю историю Палестины евреи убили больше арабов, чем наоборот[436].
В своем изгнании на Сейшельских островах доктор Халиди осуждал «кровавую бойню» атак и контратак: «Это место — просто ад». Арабская пресса задавалась вопросом, почему Британия, похоже, не особенно тревожится из-за арабских жертв: «Никто не пытается ничего объяснить. Ни один член парламента не задал ни одного вопроса». Трещина между евреями и арабами после 1936 г. превращалась в непреодолимую пропасть: водители арабских автобусов стали избегать еврейских поселений, а арабские почтальоны держались подальше от Тель-Авива, если их не сопровождала вооруженная охрана[437].
События ошеломили Жаботинского (особенно варварскими ему показались самосуд и взрывы на рынке), однако из-за своей уклончивости и лицемерия он нес немалую долю ответственности за этот ужасный поворот[438]. Многие люди из ишува утверждали, что подобное кровопролитие не может быть делом рук евреев.
Бен-Гурион не соглашался: «Бедные крестьяне шли в свой город, чтобы продать плоды своего труда, — честные, порядочные люди. А тут являются толпы евреев и убивают их. Что должен думать араб? Не породит ли это немедленно десятки, сотни новых террористов?»[439]
Он выступал против казни Бен-Йосефа: поступок юноши не повлек за собой ни смертей, ни ран, а превращение его в мученика могло подтолкнуть еврейскую молодежь к «безумным» поступкам. И он понимал, что Бен-Йосеф не одинок.
«В Израиле есть нацистская партия», — сказал он[440].