Давид Бен-Гурион не спал две недели. Он писал Чертоку, что его первое впечатление — «политическая победа и исторический шанс, который не выпадал нам с тех пор, как нашу страну разрушили» 2000 лет назад. «В реализации этого плана я вижу почти решающую фазу в начале полного возрождения и непревзойденный рычаг для постепенного завоевания всей Земли Израиля»[260].

Проглотив доклад, он пришел к выводу, что этот документ превосходит все предыдущие в оценке достижений сионизма. Он станет еврейской декларацией независимости, затмив даже декларацию Бальфура. Если раздел произойдет, евреи должны будут поблагодарить муфтия за действия, которые привели к организации комиссии.

«Это означает наш контроль над морем Земли Израиля, это масштабная иммиграция. Это систематическое заселение при поддержке правительства, — строчил он в своем дневнике. — Это еврейская армия… еврейское государство… Это помощь гонимому народу, это начало возрождения… Мне кажется, что это всего лишь сон»[261].

До последней минуты ему не верилось, что евреи получат Галилею. Он признавал, что арабам не составит труда доказать, что это «большая несправедливость», но для ишува это представлялось актом мужества и щедрости. Однако оставались две важнейшие цели: главная драгоценность — Иерусалим, а также пустыня Негев, единственная малонаселенная девственная территория Палестины. «Это не окончательное соглашение. Мы разрушим эти границы — и необязательно острием меча»[262].

Просматривая доклад во второй раз, Бен-Гурион обратил внимание на фрагмент, который пропустил при первом чтении. На последних страницах документа в общих чертах описывался обмен населением, подобный тому, что произошел после Первой мировой войны между Грецией и Турцией при посредничестве Лиги Наций. Тогда обмен вызвал критику, однако члены комиссии одобрительно отметили, что удалось «начисто вырезать» «язву» межэтнической напряженности[263].

Бен-Гурион пришел в восторг от такой перспективы. Перемещение населения представляло даже большую ценность, нежели дополнительные территории. «Оно может дать нам то, чего у нас не было никогда, даже в периоды суверенитета, даже во времена Первого и Второго храмов: принудительное переселение арабов из долин, предлагаемых еврейскому государству»[264].

«Впервые в нашей истории мы получаем настоящее еврейское государство — сельскохозяйственное объединение двух или более миллионов человек, компактное, густонаселенное, укорененное в земле, которая принадлежит нам самим, — писал он. — Возможность, о которой мы никогда не мечтали и не осмеливались мечтать, разве что в самых смелых фантазиях».

Евреям следует уцепиться за предложение о переселении так же, как они уцепились за декларацию Бальфура.

Мы должны освободиться от слабости мышления и воли, а также от предвзятых представлений о том, что переселение невозможно осуществить. Я предвижу… насколько трудно будет какой-то внешней силе выселить несколько сотен тысяч арабов из деревень, в которых они жили веками. Осмелится ли Англия сделать это? Конечно нет, если мы не будем хотеть этого, если мы не будем давить на нее всей нашей силой и верой… Любая нерешительность с нашей стороны в отношении необходимости этого переселения, любое сомнение в возможности его реализации, любое сомнение с нашей стороны в его справедливости может стоить нам исторического шанса, который уже не представится[265].

«Мы никогда не могли позволить себе высказать подобное, потому что не хотели обездолить арабов, — писал он позже своему сыну. — Но раз Англия отдает арабскому государству часть обещанной нам земли, будет справедливо, если арабы из нашего государства переселятся в арабскую часть»[266].

Отныне Бен-Гурион был ярым сторонником раздела. Однако, как и Вейцман, он избегал прямого ответа, опасаясь, что евреи — особенно те, кто находился в «аду диаспор», — начнут слишком активно выражать свою радость. Приходилось делать вид, будто евреев принудили к такому разделу. Перед посторонними лицами политик изображал разочарование деятельностью империи: осуждал и раздел, и продолжение британского правления, называя их одинаково опасными. Однако в кругу близких сторонников он восхвалял идею раздела и призывал сохранить мандат[267].

Бен-Гурион ожидал, что большинство влиятельных арабов примут раздел, хотя и с неохотой. Некоторые из них действительно согласились, например Юсуф Ханна, Муса Алами и лидеры главного националистического движения Сирии — Национального блока[268].

Президент Ливана Эмиль Эдде, будучи христианином, опасался мусульманского доминирования в своем государстве и надеялся, что еврейский союзник на юге поможет ему сохранить суверенитет. В день публикации доклада он находился в Париже, где встретился с Вейцманом и попросил, чтобы первый договор о bon voisinage^{24} новое государство заключило со своим северным соседом. «Теперь, когда доклад Пиля стал официальным документом, — поднял он тост, — я имею честь поздравить первого президента будущего еврейского государства!» Аналогичное послание направил Вейцману и патриарх маронитов, хотя заявил при этом, что христиане Ливана пострадают от «резни», если станет известно о подобных настроениях[269].

Британцы получили одобрение от эмира Трансиордании Абдаллы, который рассчитывал получить политическую и финансовую выгоду от раздела[270]. Бывший мэр Иерусалима Рагиб ан-Нашашиби сообщил верховному комиссару, что тоже поддерживает раздел, и вышел из Верховного арабского комитета Мухаммада Амина, рассчитывая на благосклонность Лондона. Его примеру последовали мэры Яффы, Наблуса, Дженина, Тулькарма и Хайфы — союзники Нашашиби[271].

Однако уже спустя несколько недель недавние сторонники проекта изменили свое мнение. Абдалла отрицал, что когда-либо одобрял раздел, и срочно искал пути сближения с муфтием. Нашашиби возмущался, что этот план узаконивает самые радикальные притязания евреев и что просто немыслимо резать маленькую Палестину на три части.

Разворот оказался резким. Абдалла понял, что со своим публичным принятием этого проекта остался в одиночестве среди арабских лидеров, и усомнился в готовности Британии реализовать этот план. Нашашиби же уступил из-за угроз смерти и убийства ряда его соратников[272].

Оба недовольно смирились с тем, что единственным важным человеком в арабской Палестине остается муфтий. И Мухаммад Амин не терял времени даром: он не только отверг план раздела, но и объявил его сторонников предателями.

Он сообщил Уокопу, что доклад вызвал у него «глубокую скорбь и отвращение»: арабы скорее умрут, нежели согласятся на подобный произвол. На комиссию повлияли «эмоциональные и неуместные» ссылки на бедственное положение европейских евреев. Такое сострадание, «похвальное теоретически», привело к созданию проекта, который арабы не могут и не собираются принять. Евреи, по его словам, — это

меньшинство незваных гостей, которые до войны не имели серьезных позиций в этой стране; их политические связи с нею были разорваны в течение почти 2000 лет… такая попытка не имеет прецедента ни в древней, ни в современной истории… Палестина — по-прежнему арабская страна, потому что большинство ее населения составляют арабы, большинство владельцев собственности — арабы, а ее историческая связь с арабами не прерывается уже более 1400 лет.

По его словам, предложенные границы бессмысленны. В еврейском государстве окажется 225 000 арабов плюс еще 100 000 в смешанных городах, контролируемых Великобританией, тогда как в арабском государстве по проекту всего 1250 евреев. Следовательно, предлагаемый «обмен населением» лучше назвать изгнанием. Дотации от еврейского государства станут «унижением». Подобная «хирургическая операция» фатальна, поскольку «ампутированная конечность умирает, даже если тело с жизненно важными органами продолжает жить». Весь проект «оскорбителен, неосуществим и чреват опасностями»; он стал бы одной из катастроф арабской истории[273].

Итак, муфтий открыто объявил себя противником британской политики в отношении Палестины. Поползли слухи о грозящем ему аресте. На спешно организованной встрече с немецким консулом он выразил желание укрепить связи с Германией и попросил, чтобы рейх занял более жесткую позицию в отношении создания еврейского государства. На следующий день Амин перебрался на Храмовую гору: он был уверен, что ни одна немусульманская власть не посмеет его там преследовать. Он не покидал комплекса в течение пяти месяцев[274].