Джордж Антониус, кроме того, что являлся одним из самых одаренных людей арабской Палестины, был человеком с беспокойной судьбой.

Он родился в греко-православной семье в горной ливанской деревне и вырос в Александрии, многонациональном центре, где каждый десятый горожанин был выходцем из других стран: здесь жили греки, итальянцы, британцы, ашкеназы, сефарды и такие же левантийские арабы, как семья Антониусов. Отец — успешный торговец хлопком, мать, эксцентричная представительница богемы, — хозяйка популярного литературного салона.

Антониус получил первоклассное образование, сначала в александрийском Колледже Виктории, основанном британцами, а затем в Кембридже, подобно его близкому другу Мусе Алами. Его привлекло зарождающееся арабское националистическое движение, в частности «Аль-Фатат» («Молодость») — тайное антиосманское общество, появившееся в 1911 г. в Париже. Он переехал туда после университета, а через год вернулся в Александрию, собираясь помогать делу арабского освобождения.

Как раз в это время началась Первая мировая война, а вместе с ней, казалось, появилась и возможность вырваться из турецкой удавки. Англофил на протяжении жизни, Антониус работал на британцев в качестве военного цензора. Однако больше всего его увлекали книги. Он подружился с английским писателем Эдвардом Форстером, сознательным отказчиком, помогавшим Красному Кресту в Египте.

Уже тогда молодой арабский патриот выглядел измученным. «Дорогой Антониус, — писал ему Форстер в начале 1917 г., за несколько месяцев до появления декларации Бальфура. — Вы никогда не задумывались о том, чтобы рассказать обо всех своих бедах хотя бы одному человеку? Мне кажется, в основе ваших страданий лежат по меньшей мере четыре причины и хаос и усталость в вашей душе, должно быть, ужасны».

Антониуса отличали мрачноватое обаяние, взвешенная, но остроумная и не лишенная тонкой иронии речь. Он был невысок, с проникновенными карими глазами, крупным носом и высоким лбом, переходящим в зачесанные назад черные волосы.

После перемирия Антониус поселился в Иерусалиме, принял палестинское гражданство и поступил на работу в созданный департамент образования. Он объездил всю страну, предлагая кардинальные реформы в арабском школьном образовании и разъясняя феллахам, какую роль грамотность и учеба могут сыграть в развитии самоопределения. Однако рекомендации Антониуса по децентрализованному управлению, ориентированному на местный уровень, отвергли; его утверждения о профессиональной (и национальной) самостоятельности шли вразрез с тем, что британцы ожидали от «местного» колониального служащего, даже если он окончил Кембридж.

Подавленный Антониус ушел в отставку и присоединился к недавно созданному в Вашингтоне Институту текущих мировых проблем. Эту организацию основал неординарный Чарльз Крейн, получивший в наследство чикагскую компанию по производству водопроводных труб. Однако мир труб, вентилей и фитингов ему надоел. Будучи крупным спонсором демократов, Крейн пригласил сам себя на послевоенные мирные переговоры и заслужил внимание Вудро Вильсона. Президент назначил его сопредседателем американской делегации, которая должна была объехать территории побежденной Османской империи и выяснить пожелания ее бывших подданных.

Через два месяца американская миссия пришла к однозначному заключению: арабы Леванта предпочитают американский мандат, а не британский, поскольку им импонирует заветный вильсоновский идеал народного представительства. Делегация решила, что еврейскому государству в этом соглашении нет места: палестинские арабы единодушно выступали против, и к тому же это нарушило бы обязательства декларации Бальфура по защите прав неевреев.

Этот доклад так и не был опубликован, и о нем стало известно только через несколько лет, когда уже действовал британский мандат. Крейн увидел в Антониусе продолжателя своего дела и подписал с ним десятилетний контракт: за щедрое вознаграждение тот должен был регулярно отправлять в вашингтонское бюро сообщения о ситуации в регионе. Получив такое финансирование, Антониус и его жена Кэти переехали во внушительный каменный особняк, построенный Мухаммадом Амином в иерусалимском квартале Шейх-Джаррах. Он назывался Карм аль-Муфти — «Виноградник муфтия»[144].

На протяжении 1930-х гг. Антониус активно занимался исследованиями и написанием книги, которая, как он надеялся, станет основополагающим трудом на английском языке об арабском национализме. В те времена само это понятие оставалось практически неизвестным на Западе. Он хотел показать, что движение глубоко уходит корнями в прошлое столетие, когда появились первые арабские литературные кружки. Он намеревался продемонстрировать, что во время войны Британия обещала шерифу Мекки независимость для арабов — включая Палестину. Кроме того, ему хотелось доказать, что эту идею поддерживает не только элита, но и миллионы людей в Палестине и во всех арабоязычных странах[145].

За два дня до Кровавого дня в Яффе Антониус тайно принял в Карм аль-Муфти Давида Бен-Гуриона.

Антониус посетовал на то, что евреи подталкивают Британию и весь мир отказаться от планов создания законодательного совета. Выступал за арабо-еврейское согласие, но настаивал, что первый шаг должны сделать именно евреи — как сторона-агрессор. С пониманием относился ко «всем аргументам евреев», как вспоминал Бен-Гурион, однако их устремления (при реализации в полной мере) оказывались несовместимыми с устремлениями арабов.

Антониус отметил, что полностью реализовать амбиции обеих сторон невозможно. Да, арабам придется смириться с фактом присутствия евреев в стране, но как быть с требованием сионизма о большинстве? Бен-Гурион недвусмысленно отверг его призыв ограничить иммиграцию по каким-либо причинам, кроме экономических. Насилие его не остановит: если выбирать между погромами в Польше и Германии и погромами в Земле Израиля, Бен-Гурион предпочтет второе.

После Кровавого дня они встречались еще дважды. Антониус допытывался у своего гостя, почему тот настаивает на политическом сионизме, а не на «духовном центре», за который выступал писатель и публицист Ахад Ха-Ам. Бен-Гурион выразил удивление: неужели его собеседник, знаток арабского мира, верит, что еврейский духовный центр сможет выжить в «арабском окружении»? Он сказал, что, хотя евреи и «восточный народ», «мы европеизировались и хотим вернуться в Палестину только в географическом смысле».

По словам Бен-Гуриона, Антониус неожиданно поэтично высказывался о потенциале еврейско-арабского сотрудничества. Два народа совместно составили бы «огромную моральную силу, которая завоевала бы мировое общественное мнение», особенно в усиливающейся Америке. Они могли бы сообща забрать Сирию у Франции и объединить с Палестиной в составе Великой Сирии, куда вошла бы еврейская автономная провинция. Федеративная система, подобная американской или швейцарской, обеспечивала бы самоуправление отдельных частей, а Британия играла бы при этом определенную роль в администрации еврейской провинции. Предприимчивость, образование и деньги евреев поспособствовали бы развитию всего Восточного Средиземноморья.

Согласно этому предложению, такое еврейское государственное образование получит название Эрец-Исраэль^{18}, его языком станет иврит, а большинство населения составят евреи. Оно простиралось бы примерно от Газы до Хайфы и до Изреельской долины, соседствуя с арабским государством под названием Палестина, расположенным на холмах от Хеврона до Наблуса. Это было эпохальное предложение — не что иное, как разделение Святой земли на две части, — однако Бен-Гурион его категорически отверг: присоединение к сирийской федерации само по себе было серьезным компромиссом, и уступить еще и часть Земли Израиля он не мог.

Тем не менее переговоры, по-видимому, продвигались. Они решили пока отложить неприятную проблему иммиграции, обсудить эту идею с единомышленниками и встретиться снова[146].

Через несколько дней Антониус уехал с визитом в Турцию и больше уже не виделся с Бен-Гурионом. Точные причины неясны. Возможно, из-за шедших полным ходом переговоров о самоуправлении Сирии: предполагалось, что в течение ближайших месяцев Франция признает независимость страны и начнет поэтапный вывод войск. Вероятно, его больше занимали собственная книга, пошатнувшееся здоровье или переменчивое настроение жены.

Как бы то ни было, исчезновение Антониуса, похоже, лишило Бен-Гуриона всякой возможности договориться с арабами в ближайшем будущем. Он прожил еще четыре десятилетия, но эта встреча оказалась одной из последних с выдающимися арабскими деятелями Палестины[147].