20 апреля 1936 г., на следующий день после Кровавого дня в Яффе, нотабли в Наблусе объявили о создании Арабского национального комитета и призвали рабочих к забастовке. Вскоре такие местные комитеты (которые были «национальными» исключительно идеологически) возникли в арабских городах и поселках по всей стране. Они убеждали население не платить налоги. Вспышка ярости накануне застала арабских лидеров врасплох, и теперь они пытались наверстать упущенное, стремясь возглавить поднимающуюся волну возмущенной, но неорганизованной городской молодежи.

25 апреля муфтий провозгласил создание Верховного арабского комитета (ВАК) — общенационального руководящего совета с ним во главе. ВАК объявил, что всеобщая забастовка продлится до тех пор, пока Лондон не изменит свою палестинскую политику. Это означало три меры: прекращение иммиграции евреев, запрет на продажу земли и создание представительного правительства, которое будет отражать интересы арабского большинства страны.

В первые дни мая этот комитет отправился по арабским городам, чтобы заручиться поддержкой забастовки, начав с посещения могилы Кассама. Хадж Мухаммад Амин вступил в открытую публичную конфронтацию с британцами, благодаря которым он пришел к власти[148].

Уокоп отправил тайную телеграмму министру колоний Уильяму Ормсби-Гору, посоветовав созвать Королевскую комиссию — высшую форму официального расследования в Британской империи. Предполагалось, что она не только изучит природу беспорядков, но и получит широкие полномочия для предотвращения подобных волнений в будущем. Кабинет министров согласился, но при условии, что комиссия начнет работу после восстановления порядка, чтобы это не выглядело уступкой насилию[149].

По всей стране закрылись арабские магазины, остановился транспорт, а детей не пустили на уроки. Когда один иерусалимский торговец отказался закрыть свою лавку, национальный комитет города отправил мальчишек вылить ему на голову нечистоты. Арабам приказали сменить османскую феску (тарбуш) на куфию — сельский головной платок в черно-белую клетку, женщинам предписали закрыть лицо. Исключением не стали армяне и другие христиане, впервые облачившиеся в крестьянскую мусульманскую одежду (некоторые с явным смущением).

Это был звездный час верховного муфтия Мухаммада Амина аль-Хусейни. Впервые все крупные игроки арабской Палестины поддержали призыв ВАК к забастовке, обеспечив ему практически неоспоримое главенство. На какой-то момент показалось, что он добился единства, сопоставимого с достигнутым сионистскими лидерами Вейцманом и Бен-Гурионом.

Некоторые арабы пытались сопротивляться этому курсу. Фермеры не хотели оставлять посевы без ухода. Многие из тех, кто служил в правительственных учреждениях, боялись, что, не выйдя на работу, потеряют место.

В Хайфе мэр Хасан Шукри с самого начала мандата подчеркивал важность еврейской иммиграции; он предоставил евреям доступ к муниципальным тендерам и сделал иврит официальным языком городских документов. Когда он продемонстрировал солидарность с евреями, вынужденными покинуть арабские кварталы, 11 мая рядом с его домом взорвалась бомба. Это было не последнее покушение на его жизнь[150].

Давление только усиливалось. Каждый день забастовки все больше разделял арабов и евреев.

Бен-Гурион увидел здесь шанс. Долгие годы он поддерживал создание самодостаточных еврейских сельскохозяйственных и промышленных секторов, которые бы не зависели от более дешевой арабской рабочей силы. Когда к забастовке присоединились арабы в порту Яффы, его Еврейское агентство воспользовалось моментом и обратилось к правительству с просьбой открыть конкурирующий порт на северном конце Тель-Авива.

После нескольких недель колебаний власти согласились, но при условии, что евреи сами профинансируют новый проект. Спустя четыре дня к наскоро построенной пристани причалил груженный цементом корабль под югославским флагом. Церемонию на берегу возглавлял сам мэр Тель-Авива. Почти все грузчики были иммигрантами из Салоник, как Исраэль Хазан[151].

Евреи выиграли вдвойне. Прежде всего, палестинская индустрия цитрусовых — самая крупная отрасль экспорта, которую теперь контролировали евреи, — получила возможность беспрепятственно вывозить свою продукцию в Европу (в первой партии находился ящик яффских апельсинов, отправленный недолго правившему королю Эдуарду VIII). Но символизм был важнее экспортных показателей: у евреев появились собственные ворота во внешний мир. Один еврейский поэт написал оду:

^{Еврейские рабочие танцуют хору в новом порту Тель-Авива, май 1936 г. (CZA PHKH/1278374)‹‹4››}

Бен-Гурион превозносил Тель-Авивский порт, называя его второй декларацией Бальфура. Он воплощал его мечту о еврейском труде и еврейской автономии на всех фронтах: политическом, культурном и экономическом. В своем дневнике Бен-Гурион писал, что ничто не олицетворяет находчивость ишува лучше, особенно в этот «час беспорядков». В скобках добавил: «Или это война?»[153]

Сионистские лидеры понимали, что происходящее гораздо серьезнее, нежели однодневные или недельные «паводки» 1920-х гг. И все же советовали набраться терпения. Когда в первый Кровавый день посыпались сообщения о новых нападениях, они объявили, что от еврейского народа требуется «самообладание и сдержанность [хавлага]». С тех пор термин хавлага стал использоваться для определения политики сдержанности в ответ на насилие.

Расчет Бен-Гуриона был прост: евреев мало и в вопросе иммиграции и расселения они зависят от доброй воли Британии. Британцы сильны, и если они увидят в евреях надежных союзников, то не только займут просионистскую позицию, но и вооружат евреев для защиты их поселений, а возможно, даже будут воевать рядом с ними[154].

С каждой неделей оправдывать идею хавлаги становилось все сложнее. В первый месяц восстания погиб 21 еврей, во второй — еще 10. Только во второй половине мая в Иерусалиме вооруженные люди в трех разных инцидентах убили трех евреев; погибли также австрийский христианин, которого по ошибке приняли за еврея, британский полицейский в Старом городе и три еврея, вышедшие из театра «Эдисон».

Последний случай потряс ишув. Командиры «Хаганы» явились в кабинет Бен-Гуриона с требованиями мести, но он отказался.

Позже выяснилось, что убийца из «Эдисона», 19-летний учитель английского языка по имени Сами аль-Ансари, — двоюродный брат Мусы Алами.

«Кто бы мог представить, что Палестина — слабая, маленькая, незначительная и кроткая — способна на такое? — писал бывший наставник Алами Халиль аль-Сакакини. — Я не считаю себя революционером и больше всего ненавижу, когда люди пытаются решить свои проблемы с помощью насилия, но это результаты несправедливости, а кто сеет, тот и пожинает. Я прошу Бога о хорошем исходе»[155].

Спустя несколько дней Моше Черток позвонил Алами, и вскоре они встретились в доме последнего. Удрученный хозяин выразил сомнение, что евреи реально заинтересованы в каком-либо соглашении — казалось, они вспоминали о существовании арабов, лишь когда им грозила опасность, и мгновенно забывали о них, стоило ей пройти.

Он высказал и другую претензию: почему евреи очерняют муфтия и убеждают делать то же самое своих британских друзей — во дворце верховного комиссара и в парламенте? Разве они не понимают, что любое потенциальное соглашение неизбежно пройдет через него? Неужели они действительно верят, что он настолько плох? Алами утверждал, что за последние несколько лет Мухаммад Амин кардинально изменился, став более терпимым. «Возможно, муфтий — воплощение дьявола, — добавил он. — Может быть, только притворяется, но он сказал мне, что выступает против насилия».

Алами хотел прояснить и другой вопрос: он узнал, что сионисты настаивают, будто Великое восстание финансируется Италией, где тогда правил Муссолини. «На мой взгляд, принимать деньги из-за границы вполне допустимо, но я отрицаю, что это действительно происходит», — заявил он. Алами попросил Чертока прекратить распространять «вздор» об итальянском финансировании. Арабы убеждены, что проливают свою кровь ради благородного дела, и нет большего оскорбления, нежели предположить, будто они умирают за золото фашистов[156].

Когда весна сменилась летом, боевики переместились из городов в сельскую местность: холмистый ландшафт, недостаток дорог и почти полное отсутствие властей создавали идеальные условия для налетов. Вновь сформированные вооруженные группы, вдохновленные примером Кассама, наносили удары по символам британского присутствия в стране: военным, полиции, телефонным и электрическим проводам, железным дорогам и — не менее двадцати раз — иракскому нефтепроводу. Под обстрел попадали и разбросанные еврейские сельскохозяйственные кооперативы. Из Самарии и Галилеи вооруженные банды распространились по всей стране[157].

Их возглавляли такие люди, как Абд аль-Рахим аль-Хадж Мухаммад, действовавший в районе Наблус — Дженин — Тулькарм, который британцы называли «треугольником террора», а арабы — «огненными горами». Абд аль-Рахим, уважаемый бывший торговец зерном из Тулькарма, происходил из рода арабских воинов, сражавшихся с армиями захватчиков еще при Наполеоне.

Менее известен Ареф Абд аль-Разик. Зарождающийся отдел разведки «Хаганы» описывал его так: «Невысокого роста, крикливо одетый в форму старшего британского офицера. Хитрый и умный, умеет читать и писать, высокопарно изъясняться». В отличие от независимого Абд аль-Рахима, Ареф неустанно демонстрировал свою преданность Мухаммаду Амину[158].

Поскольку нападения продолжались — в июне 9 евреев погибли от рук арабов, а 22 араба — от рук британских солдат, власти расширили список чрезвычайных мер, включив коллективные штрафы для целых деревень и городов, принудительное открытие магазинов, закрытых во время забастовки, и снос домов людей, заподозренных в бунтах. Новые меры предусматривали заключение в лагере на срок до года и пять лет тюрьмы для всех, кто владеет оружием без соответствующего разрешения. Диверсии или стрельба по солдатам или полиции могли привести к пожизненному заключению или к виселице[159].

Согласно британскому отчету, после обрыва телефонных линий в районе Рамаллы войска вошли в одну из близлежащих деревень. Обыскав дома на наличие оружия, военные опустили простыни в бочки с оливковым маслом, а затем вылили содержимое на улицу. Их послание было наглядным и недвусмысленным: они зарезали несколько кур жителей деревни. Верховный военный командир Палестины тайно признавал, что под предлогом поиска разыскиваемых людей и оружия войска на самом деле применяли «турецкие методы», носившие «карательный» характер. В деревне Кулех, расположенной недалеко от Лидды, сломали мебель, уничтожили продукты питания, разрушили 17 домов[160].

Претензии накапливались. «Это призыв не к милосердию, а к справедливости и праву, — утверждалось в одном из открытых писем того лета. — Мы отказываемся верить, что честных британцев в этой стране не существует», но если они не выступят против «гнилой» сионистской программы собственного правительства, то вместо мира навлекут на себя гнев целого поколения арабов[161].

Примерно в то же время десятки именитых евреев получили открытое письмо, подписанное просто «Араб». В нем говорилось, что с момента прихода британцев 18 годами ранее арабы пытались защитить свою родину — иногда мирным путем, иногда насилием, — но безрезультатно. Сионистские амбиции описывались следующим образом:

Если бы вы не были агрессивными, высокомерными и наглыми, арабы относились бы к вам с должным уважением — так же, как к другим европейским народам. Но вы дерзко и бесстыдно приходите сюда и оскорбляете нас, ваши газеты унижают нас, вы пытаетесь растоптать нас, вы смотрите на нас не как на равных, а как на низших созданий. Разве можно обращаться так с благородной нацией?

«Настает конец, — заявлял автор. — Это наш последний шанс»[162].

Склонностью к излишнему насилию помощник суперинтенданта Алан Сигрист заслужил всеобщую ненависть. В конце мая он и его коллеги заявились в яффскую газету «Аль-Дифа», где сломали дубинкой нос одному из сотрудников и ранили десятки других. Однажды Сигрист избил арабского полицейского, отказавшегося убрать гвозди, которые боевики рассыпали на дорогах для прокалывания шин (в итоге на передних бамперах патрульных машин появились щетки). Сигрист и его подчиненные постоянно ходили по Старому городу Иерусалима, расталкивая жителей и заставляя приветствовать их в рамках «операций унижения».

12 июня два человека решили его убить. У одного имелись на то личные причины: Сигрист не раз бил и унижал его, однажды скинул с него тарбуш и пригрозил застрелить, если тот снова его наденет. Теперь под тем самым тарбушем у потенциального убийцы находилась «беретта». Рядом с ним, держа пистолет в кармане, стоял Сами аль-Ансари, стрелок из театра «Эдисон» и двоюродный брат Мусы Алами. Когда машина, управляемая Сигристом, проезжала мимо, они открыли огонь. Водитель выстрелил в ответ, убив Ансари и ранив его сообщника[163].

«Еще один герой пал вчера на поле чести», — написал Сакакини.

Газета «Фаластин» разместила на первой полосе его фотографию — красивого, хорошо одетого, в костюме и галстуке, — назвав «мучеником», как и покойного шейха Кассама[164].

Тяжелораненый Сигрист выжил. Спустя 48 часов власти нанесли ответный удар. Хотя покушение произошло в Иерусалиме, войска взорвали более 220 зданий в Старом городе Яффы — якобы для улучшения санитарных условий, но на самом деле в целях безопасности, поскольку полиция не могла толком контролировать здешние извилистые переулки. Перед этим жителям сбросили с воздуха листовки с приказом покинуть свои дома. Около 6000 арабов остались без крова. Когда потрясенный главный судья Палестины выразил протест, его сняли с должности[165].

Тем временем на Храмовой горе аш-Шариф все большую нетерпеливость проявлял Мухаммад Амин. В первые месяцы восстания он возглавлял забастовочную кампанию, но в целом воздерживался от воинственной риторики и одобрения нападений. Пятничные проповеди в мечетях по-прежнему отличались сравнительной умеренностью.

^{«Фаластин», 27 июля 1936 г.: Изз ад-Дин аль-Кассам (в центре) и Сами аль-Ансари (слева внизу) (NLI Jrayed Collection)‹‹5››}

Однако с наступлением лета муфтий тоже перешел на сторону насилия. К июню его организации оказывали боевикам моральную и денежную помощь. Проповедники и подконтрольная пресса начали взывать к религиозным чувствам мусульман, призывая их поддержать арабское восстание, а еще лучше — поучаствовать в нем. Имамы голословно обвиняли британцев в осквернении мечетей и Корана, а также рассказывали об угрозе исламу в случае победы сионистского проекта. Высший исламский совет при муфтии использовал судей религиозных судов для переправки повстанцам денег, оружия и разведданных. Храмовая гора стала ядром этой деятельности: здесь проводились собрания, хранилось оружие, а преступники получали убежище. Британцы не осмеливались появляться на территории комплекса, чтобы не разжигать недовольство мусульман[166].

Кровопролитие и диверсии достигли апогея. Нескольких солдат убили во время купания у Галилейского моря: бандиты забрали их винтовки и ручные пулеметы Льюиса. За евреями охотились снайперы, на них устраивали засады на дорогах. Только в июне арабы выкорчевали 75 000 деревьев, принадлежащих евреям. Как-то утром проснувшиеся фермеры одного из кооперативов в Изреельской долине обнаружили 50 зарезанных животных[167].

Росло число погибших арабских коллаборационистов — реальных, подозреваемых или ложно обвиненных. За предполагаемую готовность сотрудничать с евреями убили исполняющего обязанности мэра Хеврона, та же участь постигла главу национального комитета Хайфы. Погиб Ахмед Наиф — полицейский, преследовавший учеников Кассама. Все мечети Хайфы закрыли свои двери, чтобы его не смогли похоронить по мусульманскому обряду; когда же одно деревенское кладбище все же согласилось принять тело, полиция поставила у могилы охранника, чтобы вандалы не раскопали и не изуродовали труп[168].

Британская империя была сильно перегружена. В марте Гитлер снова нарушил Версальский договор, направив армейские подразделения в Рейнскую область, граничащую с Францией и Нидерландами. В мае Италия захватила Аддис-Абебу, завершив завоевание Эфиопии, что усилило опасения британцев по поводу Суэцкого канала. В обоих случаях у британского правительства хватило сил только на предъявление возмущенных претензий.

Власти Палестины в отчаянии согласились на шаг, которому до сих пор противились: вооружить евреев и обучить их методам самообороны. Они создали еврейскую внештатную полицию, на иврите именуемую нотрим («охранники»), но более известную под арабским названием гафиры. Поначалу это была разнородная группа из 600 человек (за несколько месяцев их число увеличилось в пять раз), вооруженная старыми охотничьими ружьями или другими подручными средствами. Нотрим носили высокие тюркские овчинные шапки, а позже — шляпы австралийского образца, у которых одно из полей загибалось вверх. Номинально нотрим подчинялись британским офицерам, но фактически ими управляло Еврейское агентство и в первую очередь «Хагана», хотя последняя формально оставалась вне закона[169]. Британия создала еврейские вооруженные силы, и пути назад уже не было.

В ночь на 22 августа за своим рабочим столом погиб Льюис Биллиг, британско-еврейский профессор арабской литературы в Еврейском университете. «Пуля, разорвавшаяся с силой бомбы, разнесла ему макушку, — сообщала газета The Palestine Post. — Кровь забрызгала его рукопись — конкорданс древней арабской литературы, а также большой арабский фолиант, с которым он работал». В некрологе отмечалось, что он «вероятно, сделал для арабской культуры и прогресса больше, чем любой из нынешних арабских лидеров»[170]. Ему было 39 лет.

«Какая ирония судьбы, что именно этот человек стал жертвой пули убийцы», — произнес на следующий день на похоронах раввин-реформист Иехуда Магнес, уроженец Калифорнии и президент Еврейского университета. Магнес дружил с Мусой Алами и был связан с выступавшей за создание двунационального государства организацией «Брит Шалом», к которой принадлежал Биллиг.

«Он посвятил свои таланты арабской науке, постижению ислама, — говорил Магнес на иврите. — У него не было врагов или противников. Этот скромный и застенчивый человек с добрым сердцем всегда был готов помочь любому нуждающемуся, он сторонился политики и стремился лишь постичь душу этой религии, возвышенные мысли исламской веры»[171].

В то же утро около 300 вооруженных людей — ветеранов османской и иракской армий — ступили на землю Палестины, переправившись через Иордан. Во главе их стоял обладавший необычайной энергией и магнетизмом командир, которому суждено было занять почетное место в палестинском пантеоне, — Фавзи аль-Кавукджи.

Неважно, что он не был палестинцем. Он родился в туркменской семье в Ливане, впервые попал в Палестину во время Первой мировой войны, служил в османском гарнизоне в деревне Беэр-Шева. За проявленную храбрость, часто подкрепленную шампанским или чаем, сдобренным ромом, он получил Железный крест от немцев (союзников турок) и право использовать турецкий почетный титул «бей».

Фавзи-бей совершенно не походил на сурового шейха Кассама. «Всегда улыбается, никогда, никогда не хмурится», — писал Юсуф Ханна после встречи. «Скорее похож на сына Европы, нежели Востока», — вспоминал один из помощников Фавзи, подразумевая его светлое лицо и пристрастие к крепким напиткам. «Арабский ирландец, — отмечал один британский полицейский, — с ирландским чувством юмора»[172].

После войны он продолжал жизнь арабского наемника. Когда британцы захватили Палестину, Фавзи бежал в Дамаск, где поучаствовал в неудачной попытке Фейсала изгнать французов. Затем он поступил на службу в колониальную франко-сирийскую армию, командовал кавалерийским эскадроном и ушел, чтобы помочь другому мятежу против французов под руководством друзов, и даже возглавил непродолжительное восстание в Хаме. После его подавления Фавзи объявили в розыск, и он отправился в Хиджаз, чтобы модернизировать войска недавно появившегося шейха-завоевателя по имени Ибн Сауд. Обнаружив, что этот монарх пустыни глух к его советам, он отправился в Ирак, где англичане сделали эмиром свергнутого Фейсала.

Фейсал представлял себе единую Великую Сирию, образующую конфедерацию с Ираком под эгидой своей династии Хашимитов. Фавзи разделял такую позицию: он редко употреблял термин «Палестина», обычно говоря «Южная Сирия» или в крайнем случае «Палестина, Южная Сирия». Такое панарабское сирийскоцентричное мировоззрение быстро привело его к конфликту с великим муфтием Иерусалима.

С начала 1920-х гг. муфтий последовательно не желал видеть Великую Сирию — под властью Хашимитов или чьей-либо еще. Его национализм стал исключительно палестинским, у которого были местные враги (евреи и их британские пособники) и местный лидер (он сам).

Тем не менее Мухаммад Амин признавал неоспоримую компетентность Фавзи, поскольку боевым опытом тот превосходил остальных командиров. В конце апреля 1936 г., всего за несколько недель до начала Арабского восстания, муфтий посетил Багдад. Пока его автомобиль кружил по городу, два лидера пришли к соглашению: Фавзи предоставит людей для участия в восстании и поддержит Верховный арабский комитет Амина в противостоянии с британцами.

В последующие недели ветеран задействовал старые связи среди иракцев, сирийцев и друзов из Ливана. Он выкрал британские документы и униформу из иракской военной академии, общаясь (и выпивая) с офицерами, чтобы развеять подозрения относительно своих планов[173].

Иракские добровольцы отправились через сирийскую пустыню, взяв оружие, предоставленное сочувствующими в Аммане. В отряде также были сирийцы из Хамы, Хомса и Дамаска и друзы из горного Ливана.

Через несколько дней после пересечения границы Палестины Фавзи-бей опубликовал в местных газетах свою первую декларацию. В ней содержался призыв к арабам Палестины и других территорий объединиться, чтобы изгнать англичан и остановить иммиграцию евреев. «Арабская нация едина, — говорилось в ней, — и Палестина — ее неотъемлемая часть». Хотя с его появления не прошло и недели, в заявлении он самоуверенно нарек себя «командующим арабским восстанием в Южной Сирии».

Базируясь в так называемом треугольнике террора, он организовал в начале сентября встречу с лидерами шести крупнейших вооруженных группировок страны. Фавзи предложил им присягнуть на верность и передать ему в командование своих людей. Они согласились. Он разделил свои войска на четыре части по происхождению: сирийцами командовал сириец, иракцами — иракец, друзами — друз, а палестинцами — палестинец[174].

Уже на следующее утро Фавзи испытал новые отряды в бою, развернув их по обе стороны двух дорог, ведущих в Балью, дружественную повстанцам деревню недалеко от Тулькарма. При приближении армейской колонны боевики открыли огонь с севера и юга, убили одного капрала. Войска разделились на две группы для преследования, но снова попали под огонь стрелков, расположившихся на второй дороге. Осознав беспрецедентную организацию скоординированной атаки, британцы вызвали подкрепление, включая танки, артиллерию и авиацию.

^{Фавзи аль-Кавукджи в Палестине, 1936 г. (Eltaher Collection)‹‹6››}

Сражение продолжалось весь день, повстанцам помогали женщины Бальи, которые с наступлением сумерек принесли воду и еду. Пулеметчики на вершине соседнего холма сбили два самолета (с трудом поверив в такой успех) и захватили установленные на них пулеметы Bren. У Фавзи погибло девять человек[175].

До его прибытия в восстании участвовал городской пролетариат, затем присоединились сельские крестьяне — однако практически никто из представителей знатных семей не брал в руки оружие. В глазах арабов среднего и высшего класса Палестины появление Фавзи придало восстанию оттенок респектабельности. В последующие недели он руководил еще двумя серьезными сражениями, способствуя превращению разобщенных вспышек случайного насилия в достаточно организованное и смертоносное партизанское восстание.

Фавзи посвящали стихи, а дети продавали его снимки[176].

«Именно его фотография висела во всех кафе, а не муфтия, — вспоминал один британский офицер. — Именно Фавзи был героем арабов»[177].