Потом неожиданно раздавались какие-то шумы и притушивался свет, а от стен начинали отделиться драконы, многоголовые медузы и ящерицы. Гады выползали прямо из-под ваших стульев. Их клыки, когти и присоски были направлены на вас. Несмотря на правдоподобность чудовищ, вас разбирал смех.

Потом появился аббат-проповедник и начинал читать лекцию об ужасах загробного мира. Вслед за лекцией на небольшой сцене демонстрировали муки ада: в пылающие костры черти подбрасывали уголь и на сковородках поджаривали грешниц. Естественно, верхнюю, равно как и нижнюю, одежду у них отбирали, возможно, чтобы не запачкать. Грешниц почему-то было не жалко. Может быть, потому, что они «выдрючивались» без всякой артистичности. Это нельзя было даже назвать представлением. Но самое неприятное в этом «аду» — голые фигурантки. Нет, это не «злачное» место; их нельзя пригласить в отдельный кабинет. Но именно здесь, глядя, как они изгиляются на своих сковородках, мы поняли разницу между голым и обнаженным телом.

Переход в «Рай» недолог — надо выйти на улицу и, не минуя кассы (7 франков за вход), попасть из ада в землю обетованную. Впрочем, это только зрительные залы разобщены, а кулисы сообщаются.

В «Раю», как в раю. Вы сидите в цветущем саду, стульями вам служат былинки, травы, раскрытые бутоны цветов с сиденьями внутри, над вами звездное небо, кругом светлые стены; ангелочки в фартучках ласковым, елейным голосом осведомляются: «Чем угостить тебя, мой светик?» «Ну, увлажни свое горло бокалом вина», «Тебе жарко. Я принесу опахало». (Ой, нет, не стоит, это, пожалуй, стоит не меньше франка. Уж лучше освежиться какой-нибудь влагой.) Проповедник говорит о радостной жизни, в подтверждение тут же открывается сцена, и в райских кущах блаженствуют ангелы. А грешницам, что только сейчас жарились на сковородке, так приятно раскачиваться на ветках деревьев или возлежать на цветущей земле. Очевидно, и наслаждаются и мучаются они за одну и ту же сумму, оценивающую норму вечернего выступления. «Норма» нетрудная, но как горек, должно быть, хлеб, заработанный нагишом в качестве грешницы или праведницы.

Нет, поистине это своеобразие перестает нас удивлять, начинает тошнить от противной слащавости. Скорее бежать жз этого рая со всеми его кущами! Этот рай существует с XIX века, и раз не захирел, значит, привлекает внимание иностранцев, ибо французы сюда не ходят.

Всемирная выставка занимает громадную территорию — все страны раскинули здесь свои пестрые «шатры».

Нашу экспозицию венчает знаменитая мухинская скульптура. Тогда мы сами увидели ее впервые и были поражены не менее парижан. И несомненно, каждый, кто видел этот одухотворенный рывок вперед рабочего и колхозницы, не мог не ощутить стремительных темпов развития нашей страны.

Тут, за границей, далеко от родины, мы как-то особенно почувствовали контраст, выражавшийся в то время популярной формулой «у нас и у них». Танец живота или бьющие в бубны и издающие какие-то дикие возгласы старики-шаманы производили особенно странное впечатление рядом с книгами и невиданными цифрами их тиражей, рядом с макетами электростанций и диаграммами, которые говорили о стремлениях нашей страны.

На какой-то миг вы даже терялись от этого контраста и никак не могли увязать здание немецкого павильона из дюралюминия, бетона и стекла и эти шаманские ритуалы заклинателей змей, с неподражаемой серьезностью совершающих свою работу. А впрочем, тут есть, пожалуй, что-то общее, несмотря на внешние контрасты. Но это общее я увидел сегодняшним глазом. Тогда же мы с любопытством и недоумением разглядывали целые утесы из фибровых чемоданов самых разных размеров и расцветок, с удивлением разговаривали по телефону с Болдуманом, стоя в разных углах огромного павильона и видя на экранчиках изображения друг друга. Нас поражали моделями гоночных машин невероятных скоростей. О, если бы эта техника послужила только добрым делам! Но скоро они пустят на чемоданы вместо фибровых эрзацев человечью кожу, а производство гоночных моторов будет заменено производством моторов для гудериановских танков.

В наш павильон стояла очередь. Что привлекало тысячи людей? Поражающие экспонаты? Наверное, нет. Промышленные новинки? Сенсация? В других павильонах это было представлено даже лучше. Диаграммы, цифры, которые определяли наши перспективы… Не благодаря ли этим цифрам и самому факту появления на Всемирной выставке советского павильона к постаменту скульптуры Ленина французские крестьяне приносили августовские цветы?

Новая, единственная в мире страна впервые в мировом масштабе демонстрировала плоды социалистической культуры. Над нашим павильоном горели буквы URSS. Их читали, остря: «урс», что по-французски «медведь». Многие придавали этому слову и обидную интонацию, но валом валили посмотреть, каковы у этих «медведей» достижения и перспективы на будущее.

Вот и наши спектакли должны были многое доказать западному зрителю, на многое раскрыть ему глаза. И мы выходили на сцену с тем же внутренним порывом, который запечатлен в мухинской скульптуре.

Наутро после первого же спектакля я обошел несколько ближайших газетных киосков и сначала даже растерялся — так велик был выбор. Журналы слепили глаза своими сверкающими цветастыми обложками. Газеты были разложены так, что видны только названия.

Не зная, на каких остановиться, я накупил без разбора и «правых», и «левых».

Чуть позже я приобрел опыт в покупке газет. Это просто — надо только прислушаться, что выкрикивают газетчики где-нибудь на углу улицы, пробегая вдоль домов или проносясь на тандемах. Особо выкрикивают они заголовки и ударные места статей или объявлений. Например, и нас удивило, что это поразило их: «После третьего звонка вход в зрительный зал воспрещается» или на французский манер: «Дверь будет закрыта сразу же после поднятия занавеса». Потом мы узнали, что некоторые дамы в Париже специально приходят на спектакль после начала, чтобы продемонстрировать новое платье, только что полученное от фирмы «Жан Пату», «Пакен» или «Ворт». Каково же было, наверное, удивление этих модных дам, когда они узнали, что после поднятия занавеса они уже не смогут продемонстрировать свои туалеты и должны явиться для этого на спектакль загодя. Но, насколько мне известно, французам понравилось наше строгое правило, ибо они увидели в нем дисциплину и уважение к искусству.

В Музее Художественного театра хранится большой кустарным способом переплетенный альбом — это реликвия театра. В нем собраны статьи французских газет, посвященные гастролям нашего театра в Париже во время Всемирной выставки 1937 года. Такой альбом не один — после каждых гастролей МХАТ за рубежом на полке появляется новый фолиант.

Но что же они все-таки писали о нас, эти оперативные и многочисленные французские газеты?

Самое первое сообщение о приезде нашего театра было помещено в «Agence Information» (№ 2 от 1 августа 1937 года), где наш театр был рекомендован парижскому зрителю как «лучший театр реалистического искусства. Театр собственных принципов», «правда и простота во всех звеньях его сценической жизни». Дальше сообщалось, что Станиславский и Немирович-Данченко являются врагами «стереотипных досок, клише и штампов« в театральном искусстве и что они собрали «труппу молодых актеров, богатых талантами».

После первых спектаклей в газете «Фигаро» от 8 августа некто под псевдонимом «Альмавива» писал о фойе Театра Елисейских полей, где мы играли: «Здесь, казалось, собрались все парижские русские, и белые и красные. Настоящий славянский коктейль. Среди присутствующих Эмиль Радов, Жорж Питоев, Луи Жуве, балетный артист Серж Лифарь, Марсель Ашар и другие». О спектакле «Враги» тот же Альмавива писал: «Какой образец замечательной художественной дисциплины, потрясающей однородности показывает нам труппа. Что касается успеха, то он был неоспоримым, но без особого блеска. Только конец третьего акта, где Татьяна говорит о рабочих: «Не плачь, Надя, эти люди победят», вызвал бурный энтузиазм зрительного зала».

Оценивая общий смысл пьесы Горького и говоря об исполнителях, рецензент «Пари миди» в номере от 10 августа писал о «гениальном Качалове, который оживляет спектакль с начала и до конца своей замечательном личностью. Бурная овации, длившаяся почти десять минут, приветствовала труппу по окончании представления».

Конечно, это приятно, что отмечена бурная реакция, но хотелось бы разбора спектакля, чтобы понять, как они воспринимают идеи Горького, что их затрагивает, что оставляет безучастными. Но французы неравнодушны к шуму оваций и, может быть, поэтому и пишут прежде всего о них.

О «Любови Яровой» писали больше, хотя все происшедшее на этом спектакле в рецензиях, естественно, не отразилось. Они были спокойны, иногда восторженны, но всегда старались быть объективными. Так, Пьер Абрагам в «Се суар» 12 августа писал: «Я сохраняю три очень четких впечатления. Первое, что понимаешь все (за исключением конечно, шуток) благодаря силе внешнего выражения. Второе, что жанр этой драмы родствен, вероятно, мелодраме. Третье, что исполнение позволяет артисту переступить расстояние, отделяющее мелодраму от трагедии… Пьеса в высшей степени документальна и для произведения, которое, конечно, следует назвать «пропагандистским», очень сдержанна в употреблении карикатурности». Далее он пишет так: «Я никогда еще не видел такого совершенного ансамбля с точки зрения мизансцены и игры актеров. Я никогда еще не видел, как пятьдесят персонажей живут и борются перед нами с такой естественной и убедительной характерностью».

Надо отдать должное французскому рецензенту, он замечает то, во имя чего существует Художественный театр, а мне особенно важно его слово «борются», ибо в нем выражена самая суть искусства нашего театра, оно является нашим рабочим термином. И сегодня на репетициях нам напоминают, что в пьесе указаны действующие, а не просто говорящие лица, потому что главная их забота не говорить, а бороться и защищаться.

И еще одно интересное наблюдение в статье Пьера Абрагама: «Целое полотно русской революции возникло перед нами с напряженностью и динамичностью. Эти картины стали куском нашей жизни, частицей нас самих… Если вы хотите знать, что такое современная трагическая актриса, идите смотреть, как она (К. Н. Еланская.— Б. П.) играет героиню пьесы, как ее лицо, ее тело, ее руки участвуют в ее драматическом волнении и дают возможность почувствовать его нам».

К «Любови Яровой» пресса вообще отнеслась очень серьезно, а рецензент «Пари-суар» даже сравнивал пьесу с произведениями Корнеля.

Признаюсь, нас удивило это неожиданное сравнение с Корнелем. Никому в театре оно не приходило в голову. А ведь и в самом доле, здесь звучит излюбленная тема великого французского драматурга — любовь и долг, и долг побеждает. Но только не ограничило ли это их восприятие? Мне кажется, что «Любовь Яровая» шире охватывает жизнь человеческого духа. Наверно, это еще потому поразило французов, что они от революционного спектакля ожидали агиток, лобовых решений, лозунгов, отсутствия нюансов. И вдруг увидели тонкое воплощение глубоких, обобщающих и общечеловеческих, если учесть сравнение с Корнелем, мыслей и идей,

Многие статьи выражали восторги по поводу декораций этого спектакля, сравнивая их с полотнами Тинторетто, Ватто, Пуссена. А Жан-Леви Безомб в «Вандреди» от 20 августа написал, что «Любовь Яровая» — подлинная мистерия революции... в которой религиозный идеализм заменен идеализмом революционным… Эта фреска вновь рождающейся коллективной души народа». И заключает: «Неизгладимое впечатление».

Конечно, ничего подобного мы не задумывали и к таким ассоциациям не стремились. Но не будем перечить рецензенту, тем более что он увидел в спектакле большое народное театральное представление.

Таковы были рецензии на два очень важных для наших гастролей спектакля. И оценка пьесы Горького, драматические произведения которого тогда на Западе почти не ставились и которого почитали больше как личность, как необыкновенного человека и гуманиста, и оценка пьесы вовсе не известного парижанам советского драматурга К. Тренева не слишком разнились между собой. И мы тогда с особой радостью ощутили, что эти спектакли пробуждают во французских зрителях настоящий, большой интерес к социалистической культуре.

Спектакль «Анна Каренина» не угрожал нам теми неприятностями, которых мы опасались на «Любови Яровой». Это вполне естественно. Анна Каренина — такое знакомое для всех на земле имя. Толстого во Франции почитают не менее, чем Бальзака, Золя или Флобера. Кроме того, «Анну Каренину» во Франции знали и любили и по многим переделкам, инсценировкам и экранизациям. «Анну Каренину», представленную Художественным театром, ждали с интересом. Но чего именно ждали от нашего спектакля? Новой трактовки романа Толстого? Или душещипательного адюльтера? Наверно, каждый своего.

Во всяком случае, к строгому суду надо было быть готовым, потому что роман Толстого многие читали в подлиннике, а уж в переводе во всяком случае. Значит, первоисточник им был известен.

Стефан Приасель в «Юманите» от 21 августа с полным правом писал: «В Париже, где Карениных и Бовари еще великое множество, роман Толстого сохраняет всю свою актуальность. В тридцать седьмом году он звучит как обвинение для многих кругов общества».

На этом спектакле не было бьющих через край восторгов, оценки его были более сдержанны, хотя отмечалась хорошая игра А. Тарасовой, Н. Хмелева и других исполнителей. Все же чувствовалась нотка обиды за Толстого, что не была сохранена партитура всего его произведения, что исчез Левин и многое было упразднено, а ярким и определенным все же оказался именно любовный треугольник, Но обратимся к самим рецензиям. Надо сказать, что отзывы на этот спектакль очень противоречивы. Одни хвалят то, что ругают другие, и часто в одной рецензии находим так и не разрешенное автором противоречие: «Не все сцены выполнены с большой тщательностью, но если мы признали, что в целом эта постановка дурного вкуса, то мы должны также признать, что составляющие ее элементы совершенны по вкусу и совершенно замечательны»,—так пишет Пьер Льевр в «Жур». Как это может быть безвкусно целое, если части его совершенны?