В Киото сохраняются и тщательно реконструируются сооружения, созданные еще в XIV веке. В 1955 году был восстановлен храм «Золотой павильон», выстроенный одним из феодалов в 1394 году.

Киото — место паломничества туристов со всех частей света. Старина, исторические уникумы в архитектуре и просто бытовые традиции не могут не волновать людей, стремящихся понять прошлое. А здесь, как в любом старом городе, время как бы застыло, овеществленное в древних постройках.

В Киото все, даже промышленность, поставлено на службу туризму. Тут можно приобрести множество всяких сувениров: чайники, веера, открытки с объемным изображением исторических памятников и пейзажей и десятки других этнографических предметов, выполненных филигранно и с большим вкусом.

Итак, наш «Хикари № 21» набирает скорость.

Токио пронесся уплотненной адовой теснотой, неисчислимым количеством строительных кранов, высоких зданий и вдруг исчез. А мы начинаем дырявить одни за другим множество туннелей. Ехать с такой быстротой приятно, но сейчас скорость мешает. Хочется подробно рассмотреть то, что хорошо знаешь по картинкам,— аккуратные пейзажи, маленькие пригородные домики с зелеными, красными, желтыми и синими крышами, зеленые массивчики и как из карт выстроенные пагоды. Свободной и невозделанной земли я не заметил даже тогда, когда рассматривал Японию на более медленной скорости. Участочки бережно отграничены друг от друга больше условными, чем фактическими рубежами.

В быстроте, как в тумане, возникает хребет Тоандзава, город Удавере, курорт Атами с горячими источниками и та Нагойя, которую в прошлый раз МХАТ не обошел своими гастролями. Нагойя — большой промышленный город, но в нем одноминутная остановка — так сберегается время.

И вот мы опять мчимся сломя голову. Нас предупреждают, что скоро океан. За всю свою жизнь с поверхности земли я видел его один раз, во Франции. Но там был Атлантический, а теперь — Тихий. Поэтому мои глаза, пронизывая скорость мчащихся за окном предметов, стараются увидеть безбрежный океанский простор. Но пока еще мелькают только рисовые поля, вода точными линиями отделяет одно хозяйство от другого. Хорошо бы увидеть уборку урожая! Но нам этого не дождаться. Поэтому люди, стоящие по пояс в воде под широкими пагодообразными шляпами и собирающие колосья риса, так и останутся для меня фигурами на картинке.

Устав от долгого мелькания пейзажей за окном, переключаюсь на жизнь в вагоне. В дороге настроения быстро сменяют друг друга и всегда неожиданно. С удовольствием пишу автографы на программке для поклонников и соучастников нашей работы в Токио — они тоже едут с нами.

Отдохнул и снова лбом к стеклу: сейчас слева от меня мелькнет — а ее хочется увидеть даже в мелькании — знаменитая Фудзияма. Существует примета: «Если вы увидите Фудзияму ясно и отчетливо, то дело, по которому вы едете, окончится счастливо». Но она в тумане… Однако дело наше в Киото вполне нам удалось, если не считать дождя, который встретил нас прямо на вокзале. Наверно, именно его и предсказывала туманная Фудзияма. Если в Японии появляется этот вид осадков, то уж и не перестает. И действительно, он сопровождал нас непрерывно. И как только мы выходили из автобуса, над нами сейчас же раскрывали огромные зонты.

Мы торопливо сбрасываем наши вещи в «Киото отель». Уже два часа дня, а программа наша объемна. В три часа мчимся в автобусе от храма к храму. Но их 1000, и мы вряд ли уложимся!

В «Гион Корнер» — маленьком зале со сценой — нам будут демонстрировать чайную церемонию — «тя-но-ю». Эта церемония зародилась, наверно, еще в VIII веке, когда чай был завезен в Японию из Китая. Всю церемонию проделывает хозяйка-воспитательница и ее помощницы — девушки «майко». Происходит это чрезвычайно торжественно. Долго длится церемония омовения чашек, словно священных сосудов,— они будут поданы гостям. Затем церемония заваривания зеленого чая — она разделена на несколько мизансцен: распаривание, накладывание специальных салфеток. Когда-то все это делалось на специальных треножниках, теперь же, в век модернизации, да еще в такой «электрической» стране, как Япония, эти процедуры совершаются на электрической плите. Такое сочетание старины и сегодняшних бытовых предметов, наглядное единение века нынешнего с веками минувшими, можно наблюдать во всех областях японской жизни. Надо, однако, сказать, что японцы обычно пьют и заваривают чай очень просто, как мы с вами, а церемонии — для туристов.

Впрочем, в особо патриархальных семьях этот обычай сохраняется. Церемонию эту можно увидеть, например, в фойе театра. И здесь почтение и торжественность пьющего чай сохраняются в полной мере — каждое движение, словно поклон, подчинено освященным веками правилам.

Ну, а каков же получается сам чай в результате такого торжественного колдовства над ним? Мне показалось, что сидящие за столиками для дегустации два наших актера особенного наслаждения от зеленого чая не получили.

Конечно, можно не сомневаться, что этнографическая чистота и точность неукоснительно здесь соблюдались, но и в самом стиле исполнения и даже в обстановке этих демонстраций что-то напоминало варьете. Как бы это сказать поточнее… ритуальное действо в изложении варьете. У представления была даже музыкальная концовка на «кото» — народном инструменте, нечто вроде наших гуслей.

Затем на сцене этого же маленького театрика нам показали неповторимое искусство обращения с цветами, составления букетов и расстановки их в вазах — икебана. Букеты европейского типа с вольным сочетанием цветов в Японии эстетически неприемлемы. На наших глазах сламывают стволы и ветви, загибают, выкручивают их, придавая всему причудливую форму, обвивают их ветками, травой, цветами — и получается нечто несказанно красивое, это даже не назовешь букетом, а именно произведением декоративного искусства. Нам предстоит посетить специальную школу Согецу, где девушки обучаются этому искусству сочетания форм, красок, тонов и полутонов, расположению цветов и веток по определенным геометрическим схемам. Школой руководит один из крупнейших художников Японии Софу Тесигахара.

Надо сказать, что любовь к цветам и природе у японцев не только личное дело каждого, но это всенародный обычай. Их несколько, и они имеют свои специальные названия: «ханами» («любование цветами»), «юки-ми» («любование снегом»). Особенно популярно «сакура-ми» («любование вишней»). На эти темы сочиняются коротенькие стихотворения — «танка», причем сочиняются не только поэтами, но вообще всеми, кто взволнован красотой цветов или пейзажем. «Танка» обычно создается экспромтом, причем используются стандартные образы и приемы, отшлифованные веками. Вот для примера стихи средневекового поэта Аривара Нарихира:

«Я красотой цветов пленяться не устал,

И слишком грустно потерять их сразу…

Всегда жалею их,

Но так их жаль,

Как этой ночью,— не было ни разу!»

Все в том же «Гион Корнер» нам показали и представление кукольного театра «Бунраку-дза». Эти слова означают «игра с куклой». Представление идет под аккомпанемент семисэна и барабана. Судя по той наивной непосредственности, с какой предаются этому делу музыканты и артисты-кукольники в черных хитонах с капюшоном, но с открытыми лицами, и по тому, как принимают это представление зрители, зрелище в Японии любимо и тщательно сохраняется. Каждую куклу ведут три манипулятора, и куклы эти удивительно подвижны и жизненны в своих движениях — они открывают и закрывают веки и вращают глазами, поднимают брови, раскрывают и смыкают губы, сжимают ладони, двигают пальцами. И в то же время при всем разнообразии их движений за многие века выработалась особая кукольная грация движений.

Обычными сюжетами этих представлений служат средневековые баллады — дзеорури героического или лирического стиля. Баллады читают один или несколько сказителей. Число сказителей увеличилось именно в последнее время. Так что можно считать, что этот древний театр подвергся модернизации. Сказитель кроме диалога, произносимого речитативом, объясняет развитие сюжета, действия марионеток и их душевное состояние.

Среди деятелей театра «Бунраку-дза» есть ряд выдающихся мастеров, членов японской Академии искусств,— например, Тоётакэ Ямасиро наиболее известный из этой плеяды. Если он сейчас жив, то ему, наверно, лет девяносто. А артист-манипулятор куклы Иосида Нанива Но Дзе, наверно, самый старый артист в мире. Он поднял на недосягаемую высоту исполнение женских ролей в кукольном театре.

Представление, которое мы смотрели, закончилось довольно быстро, примерно через час. Если говорить честно, эмоционального наслаждения я от него не испытал — такое искусство можно оценить только разумом, оно может удовлетворить потребность узнавать неизвестное, оно вызывает уважение, но эмоционально меня, по крайней мере, оставило безучастным. Представление кончилось, и нам предложили отправиться в национальный ресторан, подкрепиться суки-яки. Это забавное название обозначает, как нам объяснили, вкусное блюдо из мяса.

Оставив обувь у дверей, вошли в обширный зал, устланный циновками. В моих глазах можно было, наверно, прочесть ужас. Я был готов отказаться даже от неведомого суки-яки. После путешествия по дождю, по сырой погоде, по пагодам, храмам и музеям так хотелось расположиться поудобнее, откинуться, хотя бы просто к чему-нибудь прислониться. Но вместо этого мы снова сложили свои тела под соответствующим углом на циновках вокруг жаровни…

Во время трапезы мэр города Киото произнес приветственную речь. Затем нам вручили чудесные сувениры — маленькие паланкины на колесах, перекрытые, как пагоды, и украшенные султанами и шпилями,— в них рикши возят гейш.

Совсем поздно мы вернулись в свои номера. По привычке включив телевизор, я увидел борьбу сумо. Или это только мне так везет? Когда бы я ни повернул ручку, я всегда натыкаюсь на эту борьбу. И готов поверить, что она идет с утра до вечера и никогда не кончается. Зрелище для меня непонятное: жирные, специально раскормленные мужчины, никак не меньше ста килограммов весом, в черных набедренных повязках. Их головы украшал клок волос, похожий на знаменитый запорожский оселедець. Прежде чем приступить к собственно борьбе, которая длится меньше двух минут, совершают длительный, неторопливый подготовительный ритуал. Они садятся на корточки, поднимают ноги, шлепают себя по бедрам, испускают воинственные выкрики. Зрители отзываются азартным эхом. И все это только для того, чтобы в мгновенно ока столкнуть противника с ковра. Они могут проделывать и смотреть это часами. Наверно, я в этой борьбе чего-то не уловил. Да и зрелище не очень эстетическое. Надо родиться японцем, чтобы понять его азартность и его тонкости. Может быть, дело в том, что схватка кончается слишком быстро, и наш азарт не успевает разгореться.

Когда-то эта борьба проводилась при храмах, чтобы умилостивить богов и выпросить у них богатый урожай. С таким комментарием она для меня более понятна.

Сегодня нам покажут ритуал чаепития по высшему разряду, и на сей раз он будет представлен школой, где обучаются майко — будущие гейши. Эта школа расположена в том же владении, где находится известный «Соловьиный дворец» Нидзёдзе. В нем есть уникальная комната с поющим полом. При каждом шаге раздается певучий мелодичный скрип, похожий на звук вибрирующей пилы. Хитроумная выдумка для безопасности сёгуна, то есть военного правителя,— по такому полу ни один посторонний не мог незамеченным пробраться к нему в опочивальню. Как изворотлив человеческий ум! И сколько таких хитростей можно найти у каждого народа.

Как актер знаю, что в любом представлении многое зависит от исполнения, и мог бы уже этому не удивляться. Та же церемония чаепития, но какое мы получили эстетическое наслаждение. Руководительница школы майко — гейша. До чего она красива! Красива — даже не то слово. В применении к ней ему не хватает всеобъемности, что ли. Она не просто, не только красива, она вся — совершенное произведение искусства. Ее манеры, ее изящные тонкие руки и пальцы, лебединые повороты головы, очертания глаз (без всякой косметики), мягкая, сверхженственная улыбка, то, как она говорят с вами, слушает вас или просто смотрит, очаровывало самых черствых и нечувствительных. Нельзя было не покориться этому совершенству. Когда по ее знаку началась церемония, жалко было отвести глаза от нее самой.

Однако перед нами появилась целая вереница майко. Они проделали уже знакомую нам по чайному домику церемонию. Но как они это проделали! Сначала они подошли к нам, сидящим на полу, и поставили перед нами пиалы и что-то напоминающее маленькие пирожные, вроде птифуров, и какие-то помадки. Затем удалились, уплывая, как лебеди, мелкими шажками, ставя ногу носками чуть-чуть внутрь. Это придавало силуэтам округлость, убирало всякую угловатость. Подавая нам что-нибудь, они так плавно опускаются на колени, что отдельное движение не ощущается, они словно струятся и колышутся. Так же плавно они встают, сложив руки перед собой, и, уходя, кланяются почти одними только глазами.

Вслед за ними, словно послушники, в черных кимоно с белыми поясами и в белых чулках, к нашему удивлению, появились юноши. Такие же ловкие, как и майко. Они помогали девушкам обслуживать гостей.

После церемонии хозяйка познакомилась с нами и завела ни к чему не обязывающий светский разговор. Но вела его так искусно и тонко, без всяких преувеличений, не сдабривая комплиментами, что от него тоже осталось впечатление, как от произведения искусства. Во время разговора она ничего не делала, просто стояла — но была само изящество. Конечно, тут много было и от школы, от воспитания. Но отшлифовать можно только то, что дано человеку природой. Ее гармония была врожденной.

В школе майко обучают предмету, который соединяет в себе пластику, хорошие манеры, умение быть изящной. Примерно то же, что бывает в институтах благородных девиц. Тут и рукоделие, и музицирование, и умение быть одновременно горделивой и покорной — словом, сочетать в себе элементы наилучшего воспитания. Особое внимание уделяется танцу, но не бытовому, не современному, а традиционному, уходящему в глубь веков. Главное в танцах добиться гибкости движений, словно бы в тебе нет костей — так движется хобот слона или змея.