До 15 лет они — майко, потом, с 15 до 21,— уже гейши, а потом уходят, куда хотят. Гейши находятся под покровительством своей хозяйки. Они участвуют в ритуалах, передавая молодым свое умение. Такие школы есть и в Токио, и в некоторых других городах. В этих школах можно заказать приезд гейш для времяпрепровождения, но пригласить их можно только в абсолютно приличную компанию. И всем известно, что никакие вольности при них недопустимы. Для японцев гейша — почти священное слово. Тем более трудно объяснить, почему у европейцев сложилось представление, что гейша — это девушка легкого поведения. А ведь они воспитываются очень строго и целомудренно. И в том же стиле ведут себя с ними японские мужчины.

Иногда гейши участвуют в представлениях театра «Кабуки». В театр их возят обычно рикши. В специальной коляске только ее одну. В потоке машин вдруг мелькнет, как цветок, в изящной повозочке прелестная женщина.

Человек, который хочет жениться на гейше, должен выкупить ее, и тогда она становится просто женщиной. Но выкупить ее не так просто, ибо в выкуп входит стоимость и ее содержания и обучения в школе.

Может быть, для строгого этнографа-японоведа и не пригодятся эти, не очень четкие с точки зрения науки заметки, а нюансы впечатлений для него не такая уж ценность. Но я для души собирал эти черточки чужой и во многом эмоционально непонятной жизни, собирал то, что меня удивляло. В Киото меня особенно поразило то, что людям захотелось и удалось сохранить неповторимый город — не только стройные и нестройные храмы, освященные веками камни, не только величие и богатство пышных дворцов, но самый дух этого города, дыхание его традиций.

Часами могу стоять на Мойке, глядя на подъезд пушкинского дома… И внутренним взором видеть, как выходит человек, один из самых дорогих нашему сердцу, как он идет к Невскому и смешивается с толпой, а потом возвращается. И мысленно в сумеречные часы я стараюсь увидеть, как «по цельным окнам тени ходят», и жду, что сквозь прозрачные занавеси промелькнет силуэт Натали Гончаровой. Мой удел — оживлять в себе чужую жизнь.

И поэтому я благодарный поклон кладу всем, кто умеет сохранять живыми памятники минувших дней, чтобы каждый раз с новой силой вносить их в жизнь сердца новых и новых поколений.

Несколько часов — и высаживаемся прямо у гостиницы «Осака — гранд-отель». Успели к самому началу спектакля-концерта, который составлен из отрывков «Мертвых душ», «На дне» и «Милого лжеца».

В Осака, к сожалению, у нас не было времени для знакомства с городом — всего несколько минут до спектакля, а утром следующего дня мы снова в автобусе и мчимся в Кобе.

Я не стал бы останавливаться на этом пути, если бы проводница нашего автобуса. При посадке миленькая обыкновенная девушка, покорно сложив ручки в белых перчатках, похожая на всех девушек этой тяжелой профессии, скромно стояла в служебной позе у входа в автобус. Но что случилось с ней в дороге, какое чудесное преображение? Может быть, она почувствовала в своих пассажирах хороших, доброжелательных людей? Или ее взволновала показавшаяся из окна автобуса синь моря?! Но только девушка вдруг запела — домашним, милым голосом. И оттого, что не было никакого аккомпанемента, голос был одиноким, нежным и трогательным. Она запела любимую песню японцев «Сакуру» — о цветущей вишне. Этой песней гордятся японцы. Ее любят все, побывавшие в Японии. Наш Владимир Трошин на приеме в газете «Асахи», произнеся для начала несколько приветливых слов, пропел куплет из этой ласковой песни.

Обернувшись к нам, девушка пела с неподдельным волнением. А потом, заглядывая время от времени в маленький песенник, с такой же ласковостью спела блантеровскую «Катюшу», у которой в Японии популярность, пожалуй, не меньше, чем у «Сакуры». Забыв о своей синей пилотке и голубой форме проводницы, она забыла и о своем официальном тоне и превратилась в очаровательное поющее сердце. Почувствовав и наше волнение, наш благожелательный отзыв, она осмелела еще больше и пропела сначала «Подмосковные вечера», а потом «Вот мчится тройка удалая». Заглянув в ее маленький томик, я удивился: песни были не переписаны от руки, а напечатаны. Вот, значит, как любят русскую музыку в Японии! А ведь, казалось бы, такие разные у нас напевы.

В Кобе мы гуляли. Это были последние дни нашего пребывания в Японии. То ли утомленность, то ли начинающая разъедать нас грусть от долгой разлуки с родиной, но только мы начинали чувствовать тяготы дорожной жизни, и уже хотелось ходить по своей квартире, а не по гостиничному номеру, растянуться на своей собственной постели, потолкаться в родном автобусе. Я вдруг заметил, что мы становимся как-то рассеянны, не можем сосредоточить внимания на каком-то предмете. Хотя и здесь было на что посмотреть, чем полюбоваться. Хотя и здесь требовалось внимание и внимание. Я уже привык к тому, что сам передвигаться по городам Японии не в состоянии, и меня обязательно кто-то провожает до отеля — нашлись и люди, что доставили меня в «Кобе-Кокусай-отель», изнемогшего от жары, прямо под спасительный душ. По-прежнему надо было быть внимательным и в ресторанах. У нас нет привычки к дарам моря, и мы долго разглядываем их, прежде чем ткнуть пальцем в какое-нибудь более или менее привлекательное по виду кушанье.

Однако, как ни бываешь утомлен впечатлениями, близко стоящие у берега суда не могут не привлекать сухопутных жителей. Я долго с волнением смотрел па море-труженика, чувствуя особую деловую романтику морского порта. Да еще — рынок. Он здесь какой-то особенный и не похож на рынки других, даже японских городов. Здесь, в мире торговли, обмана, мелкого вихревого движении между лотками и кучами бог весть какого товара и товарца, как-то особенно заметно, что простые люди живут каждодневностью — это чувствовалось в самих их манерах, в ритме их движений, в интонациях разговоров. В гомоне таких мест легче всего понять, что народу, именно народу, не так-то просто живется — это сказывается и в утомленных глазах, и в согбенных спинах, и в жилистых руках...

Отыграв положенные спектакли, мы покидаем Кобо и возвращаемся обратно в Токио.

И вот уже официальные манипуляции в таможне, процедуры у пограничных чиновников, вежливых, сухих и придирчиво любезных. Все! Конец! Мы хотя и в водах Японии, но на советской территории, на теплоходе «Байкал». В 11 часов зазвучат пароходные трубы и раздастся команда: «Отдать концы». А пока…

Нет, это поистине страна сердечности: на берегу, против нашего теплохода, толпа народа. Оттуда к нам летят спирали серпантина. Их столько, что невозможно сомневаться.— производство его в Японии поставлено на широкую ногу и на него всегда спрос. Минута и… образовалась сплошная сетка между теплоходом и берегом. Кажется, что по этому воздушному мосту можно уверенно пройти. А в толпе лица уже близких знакомых: переводчиков Мори-сан, Тасило-сан и Набухи-ко, четы Ефимовых, Симоно-сан и Марики Кабаяси, посла Олега Александровича Трояновского и его жены Татьяны Александровны, а вот и милая, славная Киоко — все смешались. Их приход — это знак подлинной дружбы, ведь они пришли не для какой-то демонстрации, а из искренней симпатии. Да здравствует взаимная симпатия между людьми! Так, между прочим, было везде — в Париже, Нью-Йорке, Белграде, Софии, Лондоне, Вене, Будапеште — везде! И всегда мы воспринимали это как знак дружбы народа с народом.

Плывем домой! «Когда постранствуешь» — нет сладостнее слов.

Мы еще возбуждены, еще клокочет в груди волнение расставания, мы еще никак не можем спокойно приземлиться на каком-нибудь определенном месте, а уж в каюте тем более не сидится. Мы бродим по теплоходу и знакомимся с командой и с пассажирами. Среди них много иностранцев. Но постепенно жизнь входит в свою колею, и мы уже начинаем осознавать, что плывем по морю, славящемуся своими тайфунами. Но!.. И на этот раз все обошлось благополучно, так благополучно, что, ступив на твердую землю, я с сожалением подумал: а может, и надо было его испытать, все-таки интересно. Было бы что рассказать знакомым и даже покрасоваться героизмом. Никак не дает мне судьба этого сделать! Жалко ей для меня организовать хоть маленький тайфунчик.

На следующее утро, когда мы приближались уже к Находке, вдруг в радиорупоре раздался приветливый голос: «Уважаемые дамы и господа! Товарищи! Сегодня — 2 октября 1968 года, среда. Это последний день вашего путешествия в девятьсот миль по Великому и Тихому океану и Японскому морю. До мыса Поворотный, за которым откроется бухта Находка, осталось всего семьдесят шесть миль. За сутки мы прошли пролив Цукару и пересекли Японское море с востока на запад.

Экипаж теплохода «Байкал» желает вам здоровья, счастья, всяческих успехов и дальнейшего интересного путешествия по советской земле. Если вам придется опять путешествовать по морям, мы будем рады встретить вас на борту нашего теплохода. До свидания! Всего хорошего! Капитан Михаил Кох».

Это означало — приехали. А дальше — поезд бодро отстукал расстояние до Хабаровска, где на аэродроме нас ожидал ТУ, так раскинув свои крылья, словно хотел заключить нас в свои объятия. Чего не почудится на родной земле!

НЕСКОЛЬКО СЛОВ НАПОСЛЕДОК

И так, путешествие по разным странам закончено. Я сознаю, что мне не удалось охватить жизнь этих стран всесторонне — для этого там надо жить долго. Но я не посол и даже не пресс-атташе, я артист и совершал лишь кратковременные гастрольные или туристические «набеги». И, конечно, глаз мой выхватывал то, что было интереснее всего артисту. Наверно, летчик, или химик, или строитель увидел бы на моем месте совсем другое. И пусть каждый напишет о своем.

Несмотря на то, что большинство моих поездок — гастроли, меня прежде всего интересовала жизнь вообще, а не только жизнь искусства — это по ходу дела. И к людям искусства я приглядывался именно как к людям.

Я писал не исследование, а только эмоциональное восприятие чужой и во многом чуждой мне жизни. Мне хотелось понять ее ткань, самое интимное в обычаях и нравах, ухватить сходства и различия людей разных стран и национальностей. Мне было интересно и то и другое — в сходстве я чувствовал родственность каждого каждому на земле, в различиях изумлялся гибкости и разнообразию человеческой натуры. Это поражало не только меня, а и всех моих товарищей.

Актер и режиссер МХАТ В. Н. Богомолов рассказывал мне, как на встрече в Японии с работниками детских театров в ходе беседы ему была показана шутка Чехова «Медведь».

Все было нормально до той сцены, когда герой шутки Смирнов возмущенно и грубо требует вдовушку «к барьеру». Сцена эта, с нашей точки зрения, была сыграна совершенно неестественно. Но японский Смирнов не мог себе позволить требовать чего-либо от дамы, а тем более кричать на нее. Он вежливо кланялся и приглашал ее к барьеру, приглашал и кланялся, и разговаривал необычайно деликатно и тонко.

После этого Богомолов показал сцену, как она должна быть сыграна, но японцам это показалось чуждым и даже непонятным. Показ поразил их, так же как Богомолова — их исполнение.

Коллекция моих наблюдений и впечатлений не похожа на коллекцию филателиста или нумизмата — она приносит мне практическую пользу, я употребляю ее в дело, она у меня всегда в рабочем состоянии, и я хозяйничаю в ней, как хочу.

Конечно, люди, с которыми я встречался, не знали, что я смотрю на них корыстными глазами, а я искал и находил в них неповторимое. В самых обычных людях: и в рабочем сцены, влюбленном в театр и артистов, и в «демократическом» капиталисте, и в человеке в лыжной шапочке, исходящем бессильным ядом,— я видел, как конкретно на людях сказываются социальные и иные противоречия. И я благодарю судьбу, что она поставила на моем пути всех этих людей. И вообще, не знаю, что бы я делал без этих моих богатств.

И еще одно очень важное открытие сделал я для себя в этих поездках на собственном опыте и опыте моих товарищей. Тот же Богомолов рассказывал мне, как после встречи японцы преподнесли ему не обычный сувенир, а толстую книгу, в которой стояли подписи всех членов профсоюза детских и юношеских театров, подписи стояли под фразой, в которой говорилось о том, что они борются за мир вместе с нами.

— Этот неожиданный дар до глубины души взволновал меня,— рассказывал Владимир Николаевич.— В ответ я сказал, что нет на земном шаре другой такой страны, которая так бы страстно желала мира и прилагала столько усилий, чтобы этот желанный мир воцарился на земле, как Советский Союз, и я счастлив, что в Японии у нас столько соратников в этой борьбе.

В ответ на эти слова все четыреста человек поднялись со своих циновок и зааплодировали в восемьсот рук, я аплодировал вместе с ними, и в этот миг — об этом, может быть, и неловко говорить от своего имени,— я почувствовал, что в этот миг, перед этими людьми я и есть — Советский Союз.

— Да,— сказал я тогда моему собеседнику,— мне понятно ваше чувство, оно возникало и во мне. Наверно, почти в каждом, при каждой такой вотрече. В такой миг особенно остро обжигает мысль, особенно остро осознаешь, что ты — Гражданин Советского Союза.