В год нашего семидесятилетия нам предстоит та же борьба за завоевание человеческих сердец.

Ступенька за ступенькой ведет нас лестница на сцену — вот она, долгожданная и такая, по первому разу, пугающая. Но здесь родные стулья и столы, ревизорские стены, близкие, дорогие помощники. Сейчас на них будут смотреть сотни пар любопытных глаз… Сейчас раздастся привычный голос помощника режиссера: «Начинаем», …но голос не раздается. Переглядываемся: маленькая задержка, почему? Видимо, зрительный зал не дал сигнала. Усиливается напряжение. Кто-то торопливо проходит через сцену… Сердце начинает биться все тревожней… Значит, что-то произошло… Наконец, как и задумано, представители японской дирекции и Михаил Николаевич Кедров проходят за отвернутый занавес на авансцену произнести трехминутное приветственное слово. Официальная часть закончена. Сцена привычно освещается, медленно расходятся занавес.

Мы так и не поняли, чем была вызвана задержка — результат излишней нервозности или что-то другое, более реальное — как говорится, во время спектакля сведения к нам не поступали. Да и хорошо, что не поступали: сосредоточенность и внимание — первое условие творчества для мхатовского актера.

Злых людей на земле много, но добрых, я уверен, больше. Зазвучало за тысячи километров от Москвы гоголевское слово, и замер зрительный зал, превратившись в слух и внимание. Чудесное, всепобеждающее искусство театра — никогда не перестану этому удивляться! Как преображает оно человека, как возрождает в его душе чувства прекрасные и благородные.

…Да, вскоре стало заметно, что перевод отстает: мы уже ушли вперед, а в зале реакция на отыгранное. Великолепно понимаем, что особенность гоголевского текста, колорит и округлость его фраз, гоголевское сочетание слов, его юмор нельзя передать никаким переводом, но, видимо, заглядывание в «синодики» как-то помогает, и хотя реакция отстает — она точная. Но, конечно, в зале не только специалисты и знатоки, а и те, кого мы называем «широкий зритель»,— большинство из них не знает даже и содержания. Мы надеемся, что нас поймут и без слов. Станиславский считал, что актеры должны так владеть своим искусством, чтобы их понимали, даже не слыша текста, как если бы они играли за стеклянной стеной, только видимые,— правду жизни можно читать по выражению глаз, по движению рук, по положению тела. Японские зрители подтвердили своей реакцией, что эта правда им понятна.

Сейчас я мог бы, обложившись вырезками из газет, цитировать и цитировать отзывы о наших спектаклях. Но я думаю, что достаточно утомил читателя в предыдущих главах. Поэтому на сей раз я ничего цитировать не буду, отмечу только, что, очевидно, искусство МХАТ производит одинаковое впечатление во всех странах на европейского, американского и азиатского зрителя. И это нас особенно радует — значит, в искусстве Художественного театра есть что-то общечеловеческое, если разные люди одинаково воспринимают и одинаково реагируют на одни и те же вещи.

Чувствовалось, что с каждым днем, то ли в результате дружеских бесед, то ли под влиянием магии искусства театра, а скорее, того и другого вместе, разжимались кулаки и протягивались открытые ладони — древний символ доверия. Теперь можно себя немного отпустить и перестать быть комком нервов. И, пожалуй, именно с этого момента мы стали способны воспринимать окружающее, незнакомую жизнь во всем ее богатстве и разнообразии, отмечать особенности и необычности.

На приеме в газете «Асахи» я наблюдал за солидным господином, который выделялся своим европейским складом, независимостью манер. Я не знаю, как ведут себя обычно всякого рода магнаты, в нашей московской действительности они не встречаются. Этот был одним из газетных магнатов — его суточный «приварок» исчислялся миллионами иен. Узнав это, я с еще большим интересом стал наблюдать за ним. Вот еще один капиталист, который может мне пригодиться, на сцене, конечно. Хотя материальное состояние не очень толкало его на близость с представителями коммунистического мировоззрения, но он держал себя чрезвычайно просто. Однако в этой простоте угадывалось сознание своей невероятной значительности. Как, какими средствами можно сыграть актеру эту значительность, если доведется? Да, сам он был очень прост. Атмосферу значительности, пожалуй, больше всего создавало его окружение. На него, может быть, и не смотрели откровенно подобострастно, его окружали не прохиндеи и не подхалимы — просто окружавшие не могли забыть о его миллионах. Я никогда не видел королей, как-то не приходилось встречаться, короли теперь так редки. Но я — актер и помню, что говорил о королях Станиславский — короля играют придворные. И, как я имел возможность убедиться, не только на сцене.

Люблю собирать разного рода мелочи: они помогают цепляться за пережитые ощущения, рождают ассоциации, в них как бы глоточек воздуха от прошлого. Вот передо мной лежит маленькая круглая салфеточка, но она для такого слова слишком нежна — на ней надпись: «Инагики темпура». В рыбном ресторане вы можете отведать любые дары моря, которыми заслуженно гордится Япония.

Надо сказать, что время еды в Японии точно регламентировано, и никакая срочная работа, свидание, деловой разговор не заставят японца изменить распорядок дня. Все дела прекращаются и откладываются на «после обеда». Пища принимается три раза в день, и в эти часы неучтиво беспокоить. За едой лучше избегать деловых разговоров, а в случае необходимости следует сначала поговорить о погоде и спросить о здоровье.

Итак, мы приглашены господином Асари в рыбный ресторан на завтрак. Естественнее всего было бы начать так: удобно усевшись, мы приступили к трапезе. Но, к сожалению, все было наоборот, вернее сказать, иначе: сняв башмаки и неудобно приспособив свое тело на полу, мы приступили к трапезе. Но не сразу.

Я уважаю традиции, но мое большое тело не тренировано для длительного пребывания под прямым углом к ногам. И надо сказать, что первые два часа, пока я не одеревенел и не потерял чувствительность, были мучительны.

Мы расположились у круглого колодца диаметром метра в два, обрамленного металлической решеткой, с выступом около тридцати сантиметров — что-то вроде полочки. Это, собственно, и означает стол. Когда вы сидите на полу, этот «стол» подходит к вашей груди. Расстояние достаточное, чтобы палочками добывать еду.

Когда все уселись, появились услужливые девушки в современных платьях и предложили нам для начала всевозможные напитки: джин-тоник, соки, саке, коньяк, пиво и воды — чего только вашей душеньке угодно. Умоляю вас, запомните, что если вы не привыкли питаться в позе прямоугольного треугольника, да еще склонны к полноте, запомните, что каждый лишний глоток влаги не просачивается внутрь, он стоит в пищеводе. Наверно, это как-то отражалось на наших лицах, потому что г-н Асари поспешил утешить нас тем, что сейчас мы будем накормлены очень вкусной «темпура», то есть рыбой, которая обваливается в специальном кляре.

Через некоторое время из круглого колодца, как из оперного люка появляется Мефистофель, появился наш кормилец — полный высокий повар с европейско-японским лицом. Его голову увенчивал поварской колпак того международного фасона, который стал обязательным для поваров всей земли, как фрак или смокинг для дипломата. Он был в больших очках, а в руках держал нож — длинное приспособление для замысловатых манипуляций с рыбой. Не выходя из своего резервуара, он отвесил поклоны во все стороны будущим поглотителям его искусства. Нельзя было удержаться от аплодисментов — это был настоящий театральный эффект.

Через секунду после него появился второй сюжет, внешне явно подобранный по контрасту,— он был худ, но в таком же туалете. Вместе с ним из-под земли выросли столики и доски с сырьем, то, что мы называем полуфабрикатами. И… началось замечательное кулинарное представление. На ваших глазах возникали различные рыбные блюда. С ловкостью фокусника, изящными движениями на салфетки — вместо тарелок — они укладывали разные рыбешки, которые в каждой новой порции меняли конфигурацию и вкус.

Затем наступила очередь начать свою партию девушкам, стоящим сзади. С улыбкой, тоненькими пальчиками поднимали они маленькие кукольные тарелочки с различными соусами и направляли ваше внимание именно на ту, содержимое которой годилось для очередной рыбешки.

Рыбки были очень маленькие, менялись быстро и часто, но наша диафрагма в непривычном положении тоже меняла свою форму — она становилась все более выпуклой и отнимала всякую надежду питаться в привычных количествах и дозах. Это было похоже на муки Тантала.

Во всем же остальном — здесь не было никаких утомительных церемоний, и можно было держать себя совершенно вольготно: хотите, говорите «мерси», хотите, «аригато годзаймаст», это не избавляло вас от усиленного гостеприимства изобретательных кулинаров.

Между блюдами и бокалами то один, то другой хозяин или гость произносили обычные в таких случаях тосты — вставания, к счастью, не требовалось. Слов нет, я чувствовал бы себя, как говорят, отменно, если бы меня не гвоздила мысль, что вечером мне предстоит посещение еще одного национального ресторана, или, как выражались наши товарищи, ресторана по японскому варианту.

А пока завтрак был окончен. Разогнувшись и приняв нормальное положение, мы уселись в поданные нам машины, благодаря хозяев и, конечно, в первую очередь г-на Асари за эстетическое наслаждение, полученное от такой простой вещи, как утренний завтрак.

Вечером нас было несколько советских граждан и три японских деловых человека. Для них это была встреча с практическими целями. Мои товарищи уже давно живут и работают в Японии — им все это было привычно, мне же вновь пришлось удивляться.

Здесь сидели за длинным низеньким столом, дающим возможность просунуть под него нижние конечности — и на том спасибо. Опыт, нажитый утром, правда, не очень облегчал мое положение — диафрагма еще не успела отойти,— что ж, привычки воспитываются не сразу.

Как только мы заземлились, довольно далеко друг от друга — между нами, мужчинами, сели женщины, очень приятные и обходительные, которые исполняли за столом роль хозяек. Таков традиционный порядок подобных приемов. Не буду описывать самих блюд — вкуса словами все равно не передашь, но обязательно скажу, что почти с каждым блюдом менялась и хозяйка. Одна покормит одним и уберет, на смену ей идет другая — с новым блюдом и садится на место своей предшественницы. А ее сменяет следующая.

В перерывах между блюдами на крошечной сцене, где умещалось только два человека, танцевали гейши. О гейшах я расскажу подробно, когда буду рассказывать о Киото. Сейчас же отмечу самое главное — гейша всегда артистка. Гейши выходят на сцену в национальных костюмах и под звуки национального инструмента, под однообразную, но очень мелодичную музыку исполняют танцы. Для нас они танцевали «Лодочку».

Признаться откровенно, мне не очень нравится «искусство» для пьющих, жующих и беседующих. Но здесь это было как-то очень естественно и к месту — я думаю, от правильно взятого тона исполнительниц и всей обстановки.

Честно говоря, в исполнении «Лодочки» трудно разглядеть что-либо особо достопримечательное с точки зрения искусства — это достаточно женственно, но и только.

Как артисту мне интересно проникать в тайны артистической жизни, не похожей на нашу. Когда одна из гейш легко расположилась рядом со мной, сидящим все в той же мучительной позе, я осторожно начал приглядываться к моей соседке. И для меня открылись какие-то занавеси над тайнами, нет, не их искусства, а их присутствия здесь, в подобных местах.

Наверно, это традиции, и японцы не видят в этом ничего дурного, но мне было неприятно — искусство не должно приближаться к вам так близко. Этим оно само разрушает свое очарование. Только что гейша изящно двигалась на сцене, веером изображая ветер — то его затихание, то его порывы,— и было приятно следить, как этот ветер делал видимыми движения воздуха. Там, на сцене, она казалась немного нереальной в своей условной пластике. Теперь рядом со мной сидела женщина в черном парике гейши, пронзенном тяжелыми острыми шпильками (или, лучше сказать, спицами) и украшенном тяжелыми металическими гребнями. Парик не был так уж тщательно прилажен — это вам не Художественный театр, где парики, кажется, просто растут из головы,— и из-под него виднелись явно крашеные медные волосы. Из-под наклеенных ресниц смотрели немного притворные в своем профессиональном оживлении глаза, а гримаса кукольно-розового лица не скрывала усталости. Вне ритмики, вне музыки, вне движений эта гейша превращалась в пестро раскрашенное существо. Где-то мне было обидно за мою профессию, которая очевидно, в разных условиях и в разных социальных заказах используется по-разному и не всегда, с нашей точки зрения, достойно.

К концу ужина ведущая стол гейша затеяла традиционные для этого ресторана игры. Очень простенькие и наивные, во они помогают установить за столом интимную, уютную, почти семейную атмосферу. Как ни странно, почтенные по возрасту и положению люди охотно поддались этой наивности, и скоро уже раздавался беззаботный, почти ребяческий смех. Игра состояла в следующем: стакан плотно закрывается папиросной бумагой, которая схватывается резинкой. На бумагу кладется монетка. Каждому по очереди передается зажженная сигарета, и он должен чуть-чуть прожечь бумагу. Скоро необожженных мест становится все меньше, монетка вот-вот провалится в стакан. И тот последний, по вине которого это случится, штрафуется большим фужером какого-нибудь напитка.

С вокзала «Токио» суперэкспрсссом «Хикари № 21» со скоростью двести километров в час мы мчимся в Киото, бывшую великолепную столицу Японии — город, где старина охраняется с фанатической ревностью, город тысячи шестисот храмов, бесчисленных, украшенных деревянной резьбой дворцов императоров и сёгунов, город множества причудливых пагод. И дворцы и пагоды стоят на разных уровнях, ибо город расположен на холмах, и это придает ему неповторимую живописность.