Наше время было заполнено до предела. Свободного почти не оставалось. Но в такой стране, как Япония, увидеть хотелось все же как можно больше. И поэтому, как удобно, что выставки и вернисажи располагаются здесь на верхних этажах больших универсальных магазинов.

Все те же милые Ефимовы повели нас смотреть искусство японской живописи, прекрасное, изящное искусство, тонкость письма которого всегда поражает. Мы на выставке Хиросиги, устроенной на восьмом этаже универмага «Мацуя». Она называлась «Искусство жизни».

Вообще я очень не люблю очередей, но вид нескончаемой очереди в кассы Третьяковской галереи или Выставочного зала в Манеже, или скопление людей на выставке, устроенной Музеем Горького здесь, в Японии, тоже на «верхотуре», или у картин Хиросиги — доставляет мне одно из самых приятных ощущений.

У картин Хиросиги много простых людей. Воскресенье посвятили искусству и эта девушка современного склада, и этот пожилой человек, и этот крестьянин, и этот веселый юноша. Тут, у картин, в их понимании и чувствовании происходит слияние века нынешнего и века минувшего.

На выставке были представлены произведения всех трех династий Хиросиги. Фамилия переходила не по родству, а от учителя к ученику. И то, что Хиросиги III женился на дочери Хиросиги II — это чистая случайность. А династия началась в 1820 году.

Я рассматриваю «Сплетниц Эдо» (так раньше назывался Токио), «Двадцать восемь видов луны» и стараюсь уловить характер и специфику каждого из трех художников. Вижу, как одно письмо, одна манера не исчезают, а развиваются, преобразуются под кистью последующих, как в старинную живопись проникает современность. Вглядываясь в характер изображения, в манеру, в технику, где-то подсознательно улавливаю близость этой живописи, как это ни неожиданно, к искусству Палеха.

Кстати сказать, редакция журнала «Комедия и трагедия» в благодарность за то, что я выполнил их просьбу и написал статью о встречах со Станиславским на репетициях «Мертвых душ», подарила мне альбом с женскими портретами художника XVIII века Утамаро — «Шесть прекрасных женщин». Это прелестные гравюры тончайшего письма, где овал женского лица передан, кажется, даже не кистью, а дыханием художника. В рисунках поражают мягкие, тонкие акварельные краски, их сочетания, к сожалению, пропадающие на репродукциях.

Надо сказать, что жанр портрета в японской живописи очень своеобразен. В европейской живописи и графике он не имеет аналогов, и его не с чем сравнить для ясности представления. На взгляд европейцев, японский художник как бы не старается передать ни сходство с оригиналом, ни точность анатомического строения лица и фигуры определенной модели. Лицо кажется «пустым», на нем только глаза, брови, рот, нос, а все то, что образует мимику и выражение, отсутствует — ни одной морщинки, ни одной характерной линии, ни намека на светотень. Но что сразу обращает на себя внимание — это чистота линий, изящество этих линий женского лица. А физическое состояние модели передается едва заметными нюансами. Например, в рисунке «Девушка, играющая на стеклянной флейте» при обобщенности изображения видно по чуть больше выгнутой линии щек, что она играет на флейте.

Японские художники умеют угадывать тонкую разницу состояний человека. Например, сосредоточенность. Утамаро уловил, чем отличается сосредоточенность человека, читающего книгу и несущего чашу, наполненную до краев. На первый взгляд словно бы ничего не изменено в лице и позе, только, может быть, чуть больше выгнута шея и смещен зрачок глаза. Такая тонкая манера письма требует тонкости и от зрителя. Небрежным, грубым взглядом ничего не уловишь. На беглый взгляд европейца эти женщины как будто бы одно лицо, но японец точно отличает эти лица и читает на них выражение состояния и даже духовного мира.

На другом рисунке изображен портрет знаменитой певицы Томимото Тойохина, выступавшей под именем Иорури и проживавшей в Эдо. На ней черное кимоно с зеленым поясом. В пояснениях к гравюрам о ней сказано: «Это нарядная женщина, разглядывающая концертную программу, весьма изысканная. Мягкая линия лица до подбородка заставляет ощущать крайнее обаяние ее женской красоты. Это действительно одно из творений «золотого века» этого художника».

И действительно, если внимательно и сосредоточенно вглядываться в эти рисунки, то даже на расстоянии почти двух веков и имея в памяти множество картин великих европейских художников, вы не можете не ощутить и своеобразие письма, и тонкость рисунка, и великолепное ощущение цвета, и стройное сочетание красок.

Все гравюры Утамаро тщательно сохраняются японцами в течение более полутора веков. Некоторые из них так популярны, например «Девушка, играющая на флейте», что в связи со стопятидесятилетним юбилеем художника была выпущена марка с ее изображением.

Одну из своих моделей, дочь владельца чайного домика, Утамаро рисовал особенно часто, считая ее, видимо, эталоном женской красоты, и увековечил ее имя в памяти своих современников. Сохранились предания о ее ранней смерти, о том, что даже после замужества, подарив мужу двух детей, она сохраняла свою изысканную прелесть.

Обычно каждый портрет Утамаро сопровождается либо пояснительной подписью, либо стихами. Например, на портрете «Девушки, подающей зеленую чашку на черном лаковом блюдце» (моделью послужила служанка чайного домика Окита, славившаяся своей красотой) приведены стихи знаменитого поэта Катсура Но Маюзуми:

«В чайном домике Нанивая

Есть красавица Окита,

Путешественники останавливаются

В чайном домике

Любоваться ее красотой».

На выставке Хиросиги, как и везде, я столько же смотрю на картины, сколько и на лица людей. Женщина в кимоно и гетах не просто смотрит картину, я вижу по лицу, что ей открывается что-то до боли сокровенное.

В Японии вообще любят живопись и очень чувствуют красоту линии. Это, наверно, тоже национальная черта характера. Мне рассказывали, что нефтяной король Идемицу рядом со своим Кокусай билдинг (это Международный дом в районе Морумаути) построил картинную галерею и наполнил ее шедеврами. Она открыта для посещений.

Театральное искусство Японии, как ни покажется это странным, находится под влиянием русского театра и в первую очередь системы Станиславского. Я заметил, что проникнуть в сущность системы стараются даже те, кто заражен столь свирепствующими в Японии авангардистскими течениями, в частности абстракционизмом. Течения легко подхватываются, но и легко оставляются, потому что не выдерживают проверки жизнью.

Я открыл для себя в Японии вещи совсем поразительные. На основе театра «Кабуки», со всеми его стародавними и романтическими традициями, появилось множество театров, ставших приверженцами реалистического искусства Художественного театра или, проще говоря, выросших на тех же творческих позициях, что и МХАТ. Это театры, имеющие общее название «Сингэки». Одним из организаторов реалистического движения был Хидзиката Ёси. Он посещал в Москве уроки и репетиции Станиславского, считал себя его учеником, последователем его учения, восторженным апологетом реализма и внедрял в театры Японии принципы, полученные из первых рук. У него было и есть много единомышленников. Один из них Сэнда Корэйя. Кстати сказать, его театр «Хайюдза» — единственный в этой группе, имеющий постоянное помещение. Мы не напрасно волнуемся. На нас будут смотреть требовательные глаза знатоков.

И по отзывам о прошедших гастролях мы знаем, как серьезно относятся японцы к нашему приезду. Тогда деятели японского театра, в особенности ведущих театральных коллективов «Бунгакудза», «Мингэйдза», «Хайюдза», связывали с приездом МХАТ большие надежды на творческое сотрудничество, стремились как можно полнее использовать возможности общения с его работниками. Газета «Нагоя-таймусу» 7 ноября 1958 года писала: «К нам приезжают мастера лучшего в мире театра, мы должны использовать возможность получения от них ценных советов».

Тогда же на одной из конференций известный актер и руководитель драматической труппы «Мингэйдза» Уно Дзюкити сказал, что в подготовке к приезду Художественного театра должны принять участие не только представители театра современной драмы, а также театры других течений — «Симпо» и «Кабуки». Ибо приезд Художественного театра в Японию событие историческое в ее театральной жизни. Приезд МХАТ имеет большой политический смысл, так как современный театр Японии развивался под постоянным влиянием Станиславского.

Сэнда Корэйя, о котором я уже упоминал, призывал к тому, чтобы не одна «Асахи», являющаяся шефом гастролей, а все газеты поддерживали приезд Художественного театра. И в этот приезд Сэнда Корэйя бывал на всех наших встречах и восхищенно отзывался о нашем «Ревизоре» и «Кремлевских курантах»:

И тогда и теперь до начала гастролей было решено устроить выставку «История МХАТ», на которой представить переводы на японский язык книг Станиславского, книг японских авторов о системе Станиславского и МХАТ, книги артистов МХАТ, фотоматериалы о японских постановках русских и советских пьес, заранее, в квалифицированном переводе издать пьесы, которые включены в репертуар гастролей.

Литература о Художественном театре на японском языке чрезвычайно обширна. Иосио Нодзаки перевел книгу П. Маркова «Шестьдесят лет МХАТ», ему также принадлежит большое количество статей, посвященных советскому и, в частности, Художественному театру. Книгу Станиславского «Моя жизнь в искусстве» перевел Курахаро Корато, «Из прошлого» Немировича-Данченко — Ямада Хадзимэ. Естественно, что все переводы не перечислишь — их немало.

«Театр — лучшее средство для общения народов между собой, для вскрытия и понимания их сокровенных чувств» — никогда не устану повторять эти слова Станиславского и удивляться его мудрости. Сколько раз уже имел я случай убедиться в их глубине и справедливости — в каждой стране, куда приезжал наш Художественный театр. И, в конце концов, эти слова стали для нас символом, девизом при общении со зрителем чужеземных стран.

«Для настоящего искусства нет границ и барьеров, пусть мы не знаем русского языка, но бесспорно, что приезд МХАТ окажет огромное влияние на современный театр» — эти слова Хидзиката Ёси, написанные им в газете «Тюбу Нихон» во время первых японских гастролей МХАТ, являются как бы продолжением мысли Станиславского.

Эстетическое восприятие жизни свойственно всем народам. В нем тоже источник сближения. Эстетический уровень неуклонно растет. Недаром еще Гюго заметил, что прежде поэт говорил «публика», теперь он говорит «народ». Японцам чувство красоты свойственно в высшей мере. Они могут восторгаться оторвавшимся от скалы камнем, часами наблюдая, как в разное время солнце по-разному освещает его грани.

Еще до поднятия занавеса за кулисами появились люди с фотоаппаратами и записными книжками, они прибавили хлопот нашим милым переводчицам, в частности Марике, худенькой девушке, которая своим высоким ростом опровергала представление о японках как об очень миниатюрных женщинах, и заботливой и приветливой Симоко — их просто разрывали на части. Они приводили журналистов и уводили журналистов, приводили фотографов и уводили их, да еще успевали защищать нас от любителей автографов. Автографы!! это, конечно, приятно, но, честно говоря, и мучительно.

Итак, мы первый раз в рабочей обстановке, за кулисами «Ниссей-театра», чувствуем себя, как перед боем. Кто-то будет победителем? Наших закулисных кудесников — гримеров и костюмеров — сейчас мало. Им помогают японские коллеги, которые, как мне кажется, стараются от всего сердца. Одевальщица Киоко, изящная девушка в брючках, ко всем нам удивительно внимательна и даже как-то по-особому расположена. Я, например, каждый день находил на своем гримировальном столике какой-нибудь милый и незначительный подарок от нее — крошечную картинку, миниатюрный веерок, бумажного журавлика, похожего на тех, что в Хиросиме дети приносили обреченному мальчику, чтобы облегчить его страдания. Я заметил это стремление у японцев: сделать другу приятное каким-нибудь необязывающим пустячком, выразить свою доброжелательность. Поздравление с премьерой на карточке, украшенной наивным букетиком, от директора театра — того же происхождения.

Итак, наступает момент, когда утихомириваются все посторонние шумы. И сейчас для нас наступает самое главное. Передать русскую речь на японском языке синхронно очень трудно: японская фраза длиннее. Перевод будет отставать и точным быть не может. И как-то воспримут японцы несколько неожиданный для них в МХАТ гротеск в постановке «Ревизора». Но если гротеск выявляет правду жизни, он не может быть не понят и не принят. В этом я убеждался не раз.

Для меня «Ревизор» в кедровской интерпретации — продолжение и развитие того, что начал Станиславский в «Горячем сердце». Как же расценят японские зрители необыкновенную для МХАТ, написанную как бы масляными красками оболочку, которая выявляет и подчеркивает внутренний мир заскорузлого чиновничьего быта «грустной России»? Мне кажется, что они больше привыкли к тонким психологическим переходам, к тому, что называется «мхатовскими тонами». А «Ревизор» даже нам самим представляется смелой гиперболой этих самых тонких психологических переходов.

И в прошлые и в нынешние гастроли японские зрители почти скрупулезно следили за текстом Горького и Чехова. В зрительном зале множество людей сидели, как с партитурами, с томиками произведений и сверяли написанное с произносимым. Это оказалось обычаем театра «Но», его светского, а не храмового типа. В газетах подчеркивалось, что хотя японцы хорошо знают пьесы гастрольного репертуара, но только увидев их исполнение актерами МХАТ, они по-настоящему поняли Чехова и Горького. Надо сказать, что пьесы Горького пользуются в Японии популярностью с давних пор. Пьеса «На дне», под названием «Ночлежка», была поставлена в 1911 году. «Вишневый сад» и «На дне» для современного японского театра являются тем же, что и пьеса «Тюсингура» для классического японского театра «Кабуки». Так писал Найто Хисао в газете «Асахи».