Но вы не хотите транзистор. Вы хотите собаку. Пожалуйста. Вот магазин. Тут продаются живые собаки разных «систем», «фасонов» и достоинств. Милые белые и серые японочки (у нас их называют болонками), мопсики, таксы. В большой клетке лежал и умными глазами смотрел на все белый со светло-желтыми пятнами пойнтер. Я с ним познакомился. На третьем или четвертом подходе он меня узнавал. Глаза его оживали. Незаметно от хозяина, впрочем, людей я там не видел, я подсовывал ему театральную карамель, и он охотно брал ее.

Я по-прежнему люблю посещать большие магазины. Современному человеку они в незнакомых городах заменяют старинные рынки. Занимаясь таким древним делом, как продажа, покупка и выбор товара… человек весь сосредоточивается на этом занятии, и за ним удобно и интересно наблюдать. Ведь и покупают и продают все по-разному. Но большие магазины, где можно, не теряя времени, почти мгновенно приобрести необходимое, все дальше и дальше уходят от живописных рынков. При мгновенности взаимодействия характеры почти не успевают проявиться. И все-таки я люблю большие магазины, в них сказывается стиль жизни людей. Но если надо что-то купить, а не просто поглазеть, то лучше отправиться в специализированный небольшой магазин, в нем представлено бесконечное разнообразие только одного предмета.

Кроме того, эти маленькие магазинчики, или, вернее, лавки, интересны тем. что в них можно наблюдать традиционное японское гостеприимство. В такую лавку японец входит, как в дом, произнося фразу приветствия: «Гомэн насай» — «Извините, пожалуйста!», и слышит в ответ «Ирассян масэ!» — «Пожалуйста». После итого можно долго рассматривать товары, расспрашивать хозяина, для чего употребляется та или иная вещь и сколько она стоит, и всегда получишь вежливый ответ. Надо только, прежде чем взять что-либо в руки, извиниться и спросить разрешения хозяина. И даже если после всего этого вы ничего не купите, провожая вас, хозяин скажет: «Премного вам благодарен, прошу опять захаживать».

Кроме эскалаторов самым утомительным в больших магазинах были для меня улыбки девушек, стоящих в шапочках стюардесс у лифтов и бегущих лестниц. Каждому, подчеркиваю, каждому, ступившему на эскалатор или в лифт, она должна приветливо улыбнуться и, не разжимая скрещенных на животе маленьких рук в белых перчатках, отвесить японский и, значит, довольно низкий поклон.

Поклонам и приветствиям в этой древней стране придают большое значение. Прощаясь, японцы долго не расстаются, отвешивая друг другу множество поклонов, при которых руки скользят по коленям.

Кстати сказать, эти обычаи для артистов имеют профессиональный интерес. Все люди, независимо от рас и национальностей, испытывают одинаковые чувства — любовь, ревность, ненависть, чувство долга, материнскую радость. Но выражает эти чувства каждый народ по-своему, в зависимости от обычаев, традиций, просто привычек. Когда впервые я разговаривал с болгарином, то почувствовал какое-то беспокойство, словно что-то в его манерах не совпадало со словами, пока не осознал, что отрицание чего-либо сопровождается у него утвердительным кивком головы. А соглашаясь с моим мнением, он отрицательно, с нашей точки зрения, мотал головой в разные стороны. Так и здесь, в Японии, я с интересом наблюдал долгий обмен поклонами и улыбками, каждая улыбка сопровождалась все более глубоким поклоном.

Для туристов такие обычаи — экзотика, но для артистов в них много поучительного — вот, оказывается, сколькими способами можно выражать одни и те же чувства, одни и те же состояния.

Приятная вещь улыбка! На девичьем лице еще приятнее. Но служебная, обязательная — она опустошает. И, наверно, придя домой, так хочется не улыбаться, а позволить своим губам принять естественное, спокойное положение. Бедные девочки! Мне их жалко, может быть, особенно потому, что я так и не уловил смысла в их присутствии у эскалаторов.

Когда подходишь к прилавку, невольно вспоминается: «не стая воронов слеталась…» — три продавца летят на одного покупателя. Уступок в цене не ждите. Цены установлены твердо. Мы захотели купить себе покрывало на кровать — пусть простят мне такую подробность, но без них не узнаешь характерных мелочей и тонкостей стиля жизни. Я не представлял себе, что эта покупка окажется столь сложной. Какое количество предметов продемонстрировано! Мы пытались объяснить, что нам нужно, переводили это понятие на три языка, показывали руками, телом, рисовали на бумажке. Как, однако, мобилизуется человек, когда ему надо разъяснить свое желание или потребность! Наверно, никогда он не бывает более вдохновенным, чем в подобной задаче.

Возле нас собралась большая толпа продавцов, которые пытались вникнуть в сущность нашей затеи. Наконец, я вытащил носовой платок и расстелил его.

— А-а-а! — догадливо протянул один продавец и убежал, а через минуту победоносно выкладывал коробку за коробкой с носовыми платками.

— Нет,— мотнул я головой.

— А-а-а-а! — сказал другой — и появились полотенца, бесчисленное количество полотенец.

— Нет,— изобразил я тем же способом.

— А-а-а-а! — и появились скатерти, потом простыни, потом… но ни разу то, что было нужно. И хотя все это делалось с явным желанием помочь, я уже был в состоянии близости к аффекту и готов был стучать себя по лбу. Так мы ничего и не купили. Такие вещи случаются в каждой стране. Во Франции Владимир Васильевич Грибков, зайдя в ресторан, долго объяснял на пальцах и знаках, что ему нужна селедка. Но никто ничего не понимал, пока он не нарисовал на салфетке рыбку и не посыпал ее солью из солонки.

Самое трудное — это объяснить самое простое. Например, как сделать понятным, что вам нужна картошка? Вы показываете пальцами круглую форму — вам приносят яйцо. Вы рисуете в меру ваших способностей геометрическое изображение клубня и даже пытаетесь изобразить глазки, а вам, приняв во внимание масштаб рисунка, приносят ананас. И в таких ситуациях безошибочно действует единственный способ, с «указанием на предмет».

Мне кажется, что японцы недооценивают трудностей своего языка, им думается, что его легко изучить. Недавно я получил японский журнал, в котором был небольшой мой портретик — любезные друзья позаботились мне его прислать. Под портретом было что-то напечатано. Что? Не знаю. Но приславший — профессор Иодзаки, знающий русский язык,— наверно, совершенно убежден, что для меня, пробывшего в Японии месяц, японский язык и особенно его письменность пройденный этап.

Однако вернемся на солнечный свет Гинзы. Проходя по ней в деловые часы, я заметил, что ни у одного японца нет в руках портфеля. Деловые бумаги завертывают здесь в шелковые носовые платки всех цветов. Документы носят так, как богомольные старушки носят у нас святить куличи. Несколько другая конфигурация свертка, но принцип тот же. Думаю, что это не только традиция и привычка, но и тонкое чувство стиля японцев. Портфель или папка совсем не годились бы к национальному костюму — кимоно, широкому поясу, особой обуви и похожим на варежки носкам,— в котором японцы ходят еще довольно часто.

Как во всех больших капиталистических городах, в Токио есть такая безрадостная, унылая профессия: медленной походкой, чтобы прохожие успели прочитать, движутся люди, вмонтированные в рекламы. Они рекламируют все — я видел (главное, понял) рекламу обувного магазина «Вашингтон», расположенного на той же Гинзе и в ее боковых ответвлениях.

Обувь, посуда, одежда — куда ни шло. Но вот улыбчивая девушка, изображенная на рекламе, словно забыв девичью скромность, предлагает средства, гарантирующие от материнства. Я допускаю, что такая реклама может существовать, но почему ее должна осуществлять девчата? По многим признакам я почувствовал, что граница между дозволенным и недозволенным, между моральным и антиморальным как-то очень зыбка здесь.

Вот вертится барабан с яркими журналами — медленно, так, чтобы желающие могли вынуть один или другой экземпляр и просмотреть. Обложки так красочны, что неудержимо притягивают. Но это ядовитые краски — журналы сплошь начинены порнографией. В них девушки ню всех параметров, ракурсов и цветов. Между прочим, указаны и их адреса.

В белой форме американский матрос с приятелем рассматривал журнал не без реплик и смакования. Замечал я эти журналы и в руках у молодых японцев. Да и вообще на Гинзе все перемешано. Рядом с рекламой этих непрестанных изданий — «Миматсу вокс галери», то есть книжный магазин. У дверей его стоит бюст Толстого. В этом магазине тесно от народа. Здесь листают серьезные книги, деловито переговариваются, и сквозь очки, досадно частые на молодых лицах, смотрят глаза, озаренные мыслью.

Да, этот огромный город причудлив. Тайные торговцы героином, опиумом, кокаином снуют между порядочными людьми, интересующимися выставками, книгами, театром, поклонниками Толстого.

Мне стало как-то не по себе, когда я в одном из переулков, а точнее сказать, в одном из ответвлений Гинзы увидел, как целая семья уличных акробатов демонстрировала свое мастерство на ковре, разложенном возле палисадника с цветами. Особенно горько было мне смотреть на маленькую девочку. В те часы, когда другие маленькие дети сидят за партами школ, или играют дома в игрушки, или гуляют, держась за мамино кимоно, эта девочка семи-восьми лет выгибала свое детское тельце в акробатическом номере «каучук». И после каждого трюка такими вопросительными и боязливыми глазами смотрела на своего наставника, что казалось, соверши она какую-нибудь ошибку, ее хозяин тут же начнет ее бить. Голод, как известно, не тетка. Но эта форма заработка на шестьдесят восьмом году XX века показалась мне унизительной для достоинства человека.

Как и все в мире, в Японии многое меняется. Даже самураи, которые прежде, перед тем, как сделать харакири, складывали перед дворцом императора свои пожитки и золото, теперь кладут чековые книжки. А эта девочка, как и сотни лет назад ее сверстницы, добывает себе пропитание все тем же древним способом.

Впрочем, такие цирковые номера японцы любят. Они ценят легкость и гибкость человеческого тела — такова их природа. И приходилось не раз поражаться их цирковой виртуозности в обычных бытовых деталях.

Обеденный перерыв, стайки магазинных девушек в серых блузочках навыпуск отправляются в ближайшее кафе, где, ловко играя палочками, едят свой традиционный рис, вылавливая по одной-две рисинки. Нельзя смотреть без восхищения на ловкость их тоненьких пальчиков. Такое можно воспитать только с детства. Для меня, например, непостижимая премудрость освоить эти палочки, хотя я, как актер, могу научиться многому.

С не меньшим удивлением и даже страхом следил я за велосипедистом, который среди снующей толпы, в потоке машин, уверенно продвигался вперед, держа на растопыренных пальцах поднос, на котором стояла миска риса и дымился кофейник. Кто это? Эквилибрист? Нет, это обыкновенный бой из соседнего ресторанчика, доставляющий завтрак клиенту. И какая легкость, изящество, какая свобода движений. Нет, это определенно стиль и традиции жизни страны.

Увлекшись наблюдением подобных уличных картинок, я углубился в бог знает какие дебри, и меня, потерявшего бдительность, унес целеустремленный поток людей. Неожиданно оказавшись в незнакомом месте, нацелился на мачту с вращающимся вроде как бы земным шаром — она видна с порога моего отеля — и смело, уверенной походкой токийского старожила направился в нужную сторону. Но коварная примета словно бы отвернулась от меня, и я попал на какую-то довольно широкую улицу, на которой еще не бывал. Шар на шпиле оказался ненадежной приметой. Таких шаров в Токио, видимо, много. Они попадались мне потом и в других районах.

Днем на Гинзе ориентироваться особенно трудно — не видны опознавательные знаки реклам, по которым, как по маякам можно не сбиться с пути. Эти своеобразные компасы днем бездействуют. Заблудившись, я обратил внимание на то, что здесь нет названий улиц, а номера домов какие-то странные. Нумерация самая невероятная: дом № 5, потом № 8, потом № 3, потом № 20, потом № 6, и дальше в таком же «порядке». Как могла возникнуть такая дикость? Очень просто — эти номера обозначают всего лишь последовательность возникновения домов на улице. Сначала строились далеко друг от друга, потом стали уплотняться и заполнять пустоты. Вот так и получилось, что после восьмого идет третий, а потом двадцатый.

Ну а как же все-таки можно найти здесь нужный дом? И я обратился к прохожему, выбрав такую жертву, которая, как я решил, непременно говорит по английски:

— I'm sorry. Как мне пройти на Гинзу?

— Это и есть Гинза.

— Но мне казалось, что Гинза где-то за углом.

— Нет, это все Гинза А какое место вам нужно?

И тут вокруг меня собрался большой представительный консилиум. Люди выясняли, откуда я пришел, говорили между собой по-японски, для уточнения задавали вопросы и, наконец, указали нужное направление. Но даже и по их точнейшим и подробнейшим приметам выбраться на путь истинный не так-то просто.

Разуверившись в собственной инициативе и частной помощи, я подошел к будке, где сидело несколько полицейских. Мне не нужно было рассказывать о моей беде. Один из них увидел европейца с карточкой отеля в руках, вынул из папки план, расчерченный занумерованными квадратами, и нарисовал красным карандашом мои направления, отметив пересечения улиц. И я, обрадованный такими надежными данными от официального лица, снова отправился в путь... и снова пришел в противоположную сторону. Кажется, в медицине подобные явления называются топографическим кретинизмом.

Дело в конце концов кончилось тем, что добрый токиец, которому я снова продемонстрировал карточку отеля — к счастью, он не говорил по-английски, а я к этому времени так и не научился говорить по-японски,— молча взял меня под руку и привел в «родной» отель.

Ну а как же все-таки попадают в нужный дом? На этот вопрос могу дать совершенно точный ответ: вот так и попадают.

В смене ритмов — своеобразие жизни. И, может быть, нигде не видел я такого причудливого совмещения самых неожиданных ритмов, пластичности и синкопичности, как на улицах Токио. Где можно увидеть такого жонглирующего на велосипеде боя? В его ловкости и необходимость повседневности и в то же время театральное представление. А рядом плавный «перепляс» поклонов; женщина в кимоно, в национальном костюме, который нигде, кажется, не носят каждый день, а за спиной в какой-то карман или складку упрятан ребенок; мужчина в кимоно и в очках самой современной формы. Скрещение эпох, повседневности и театральности. Остановись и смотри и впитывай разнообразную и неповторимую природу человека. Не постигнув этих своеобразных ритмов — не узнаешь народа.