Осветительная система сцены имеет четыреста восемнадцать электрических линий. Центральный пост освещения находится за зрительным залом на третьем, четвертом и пятом этажах. Особенно хорошо оборудованы боковые осветительные ложи в зрительном зале. В них больше чем по двадцать различных прожекторов с автоматической сменой светофильтров и дистанционным управлением. Кроме стационарного верхнего света и прожекторов в театре есть около четырехсот передвижных осветительных приборов.

Хорошо представлена и звукотехника со всеми тонкостями электроакустики, очень высоко развитой в Японии. Одним словом, технические возможности никак не сковывают фантазию режиссера, они способны сделать реальными самые дерзкие его замыслы.

А сейчас сцену готовят к завтрашнему нашему спектаклю. Устанавливаются декорации, подвешивается занавес с нашей чайкой.

Я вернулся в отель. Дымящийся кофе был на столе. Но нет-нет, никаких «уютов», никаких мягких туфель и удобных кимоно, предложенных отелем. Не отдыхать мы приехали и не услаждать себя кофе или зеленым чаем.

И тут раздается телефонный звонок.

— С вами говорит Михаил Борисович Ефимов.

Как быстро доходят приветы на чужой стороне. Только несколько часов назад, на пресс-конференции я передал привет сыну моего хорошего знакомого, художника Бориса Ефимовича Ефимова. Я знал, что сын его первый секретарь нашего посольства в Японии. И вот уже его ответный звонок.

— Мне передали ваш привет и телефон. Что вы делаете?

— Ничего. Вернее, как раз решаем, что делать.

— Вот и хорошо. Не хотите ли посмотреть Токио?

Кроме знания английского и японского языков, у него, оказывается, есть еще способность угадывать мысли на расстоянии.

— Мы — с удовольствием,— выразил я эту мысль вслух.

— Тогда мы с женой сейчас приедем.

— Хорошо, ждем вас.

И через несколько минут происходит наше очное знакомство с М. Б. Ефимовым и его женой. Хотя у него европейское лицо, но внешне он ничем не отличается от японцев — те же черные брюки, белая рубаха с короткими рукавами и черный галстучек — повседневная форма среднего японца. Так выглядит все мужское население при дневном, да и вечернем освещении. И женщины днем — в серых блузочках и юбках, а иногда и брючках. Мне показалось, что в обычные дни здесь не утруждают себя демонстрацией туалетов.

Любезная чета Ефимовых приглашает нас в свою машину. И вот мы вкатываемся или, лучше сказать, втискиваемся в донельзя освещенную Гинзу…

Теперь, когда уже прошло несколько лет после моего знакомства с Гинзой, вспоминая свои впечатления, я рад, что добывал в ее особой атмосфере. И вот почему.

На сцене приходится переживать самые разнообразные ошеломления. Может быть, в жизни такие состояния испытываешь не часто, и у творческого аппарата артиста нет достаточной тренировки. Тогда-то и появляется неестественность и наигрыш. Поэтому артисты, я знаю это по себе, всегда с большой жадностью впитывают, накапливают, стараются удержать в себе ощущение от подобных встрясок, испытанных в жизни. Трудность здесь еще и в том, что состояния эти бывают разного характера, колорита, интенсивности, тембра, даже калибра — у них большой диапазон. Существует множество слов, фиксирующих эти оттенки. Любое из этих слов может служить ремаркой. Вот хотя бы некоторые: быть пораженным, ошарашенным, ослепленным, огорошенным, оглушенным; ошалеть, одуреть, очуметь, обезуметь, ополоуметь, обалдеть; и более развернутые: приходить в изумление, диву даться, сделать большие глаза (современный вариант: «сделать квадратные глаза»), руками развести и т. д. и т. п. Но самым главным и весомым, самым серьезным и значительным в этом списке является слово или выражение, определяющее такое впечатление, которое заражает артиста ощущением грандиозности жизни и многие годы может служить фоном его мыслей, восприятий, решений, являться мерилом различных жизненных событий — быть потрясенным.

Лично я такой заряд на многие десятилетня получил от знакомства с Днепрогэсом. «Величие человека» — так бы определил я свое тогдашнее впечатление. Оно было так сильно, что воспоминание о нем не стерли, не сделали менее волнующим и более поздние удивления от грандиозных послевоенных электростанции. К такого рода потрясениям я мог бы отнести и впечатления от знакомства с разработками полезных ископаемых в Качканаре, которые мне довелось увидеть несколько лет назад, когда я с театром ездил в Свердловск.

Мощные экскаваторы и не менее мощные «мазы» на моих глазах переделывали землю, как бы одушевляли ее, вдохновляли отдавать свои сокровища. Набор душевных впечатлений — это тот материал, который, пролежав несколько лет в «сундучке», станет или кирпичом фундамента, или скрепляющим раствором, но однажды поможет почувствовать то, что важно для правдивого изображения человека на сцене в минуту подъема его чувств.

О Гинзе я вспоминаю и тогда, когда размышляю о воздействии на зрителя цветовой гаммой, ритмом цветов, ощущений, о воздействии спектакля гармонией и дисгармонией цвета, о воздействии света на физическое состояние человека. Стоит, допустим, среди мрака какой-то затемненной сцены дать выносным фонарем, рампой, софитом голубую или розовую подсветку, как настроение зрителя перестраивается на мажорный лад.

Я видел ослепительный калейдоскоп реклам Бродвея, Пятого авеню, Эмпайр стейтс билдинг в Нью-Йорке, меня поражали Оксфорд-стрит и Пикадилли в Лондоне, Елисейские поля, Монмартр и бульвары Парижа, Киртнер-штрассе Вены, парки и площади всех европейских столиц и крупнейших городов. Но Гинза!.. Как это говорится в анекдоте при виде жирафа? «Не может быть!»

И все же попробую показать ее, так сказать, в вечерней «декорации». В Токио, по данным токийского муниципалитета, в 1968 году было одиннадцать миллионов триста пятьдесят три тысячи семьсот двадцать четыре человека. И как только я оказался в районе Гинзы, сразу понял: в это можно поверить и без справочников. Больше того, мне даже показалось, что именно в этот вечер все эти одиннадцать миллионов высыпали на улицу, одиннадцать миллионов похожих, для неопытного глаза, друг на друга людей в белых рубашках и черных брюках движутся сплошной стеной и не дают вам пересчитать себя по одному. Но остроты — прочь. Все грандиозное внушает уважение.

Попав в гущу движения, мы не быстро и с осторожностью пробивались, а иногда и вырывались вперед.

Я, кажется, собирался рассказать о Гинзе. Но мое обещание было легкомысленно: я видел ее сверкание издалека и был уверен, что эта задача окажется мне по силам. Но внедрившись в нее, я был оглушен, ошарашен, ошеломлен и т. д. Я не успевал вертеть головой и глазами, чтобы увидеть, запомнить, понять и осознать все, что происходило передо мной. Свет, цвет и движение или, лучше сказать, движение света и цвета — вот что сразу же и прежде всего нокаутирует новичка.

Вверху над вами все цвета и оттенки неонового, аргонового, ксенонового и криптонового свечения мгновенно выстраиваются в замысловатые красочные переплетения, рисунки, орнаменты, иероглифы (для непосвященных это тоже узоры), все это складывается из точек, черточек, кружочков, звездочек, квадратиков, шариков и всех известных геометрии линий и объемов — и тут же рассыпается на мириады искр, исчезает, чтобы через секунду возникнуть снова, и снова исчезнуть, и снова возникнуть, и так до бесконечности. Это сверху. А снизу прямо на вас летят по восьми в ряд белые подфарники или сразу в восемь рядов загораются стоп-сигналы, нигде по международным стандартам не меняющие своего красного цвета. С боков, со стороны магазинов и витрин, у вас вертятся, строятся, ломаются и плывут узоры иероглифов красного, зеленого, малинового, голубого цветов или черного на серебре и золоте. Одним словом, через несколько мгновений вы начинаете себя чувствовать плывущим в причудливом океане, который вздрагивает, трепещет и искрится каждой своей каплей, каждой молекулой, атомом. Когда же мы, чтобы немного размяться, выходим из машины, к калейдоскопу цвета прибавляется какофония устной рекламы. Ходячие человеко-рекламы несут то плакаты, то какие-то размалеванные ленты на палках и громко выкрикивают какие-то слова. Нет, честное слово, если бы я даже понимал по-японски и умел читать иероглифы, сегодня я, наверно, все равно ничего бы не понял. Я, конечно, не смею советовать специалистам, но, может быть, нужна еще одна реклама для ориентации в этом бушующем океане реклам?

…Ваш глаз не успел еще привыкнуть к горизонтальным, как уже бегут вертикальные или косые полосы, или спиралевидные вокруг светящегося бирюзой земного шара. Вам кажется, что вы сейчас подладитесь к ритму этих зеленых сверкающих змей, плавно струящихся на черном фоне, и поймете, куда они вас заманивают, что обещают. Но они вдруг меняют ритм и устремляются в небо скачками и припрыжками, а потом и вовсе исчезают. А в сверкающем море огней образуется черная бездонная дыра, от которой вы не можете оторвать глаз, ожидая появления плавных, извивающихся зеленых слов. Действительно, как неожиданно и помимо моей воли свет и его ритм руководят моим настроением.

От этого напряжения изнемогаешь, но не можешь заставить свои глаза не перебегать от цвета к цвету, от рисунка к рисунку, от орнамента к орнаменту, и постепенно начинает казаться, что ты сам сейчас начнешь струиться, вращаться, мигать и вспыхивать разными цветами и в конце концов рассыплешься пунктиром или многоточием. А там не долго и закипеть и, чего доброго, начать кричать: «Я — чайник!» Сумасшествие ведь часто наступает незаметно для окружающих и самого свихнувшегося…

Мы оставляем за собой Гинзу, и последнее, что я вижу,— это танцующая на золотом экране, постоянно меняющая позы пара — она и остается в моем сознании символом, красивой и наглядной демонстрацией конкурентной борьбы.

Вечер избиения наших нервов закончился очень приятно. Повозив нас и по другим, менее шумным, но не менее кипящим рекламами местам, чета Ефимовых привезла в свой уютный дом. Нас встретил привратник-японец. По японскому обычаю, впервые сняв свои башмаки, располагаемся у столика, на котором любезная хозяйка уже расставляет джины, соки, фрукты. Нас поражает новый фрукт, которого мы никогда прежде не видели и не едали, «некторин» — смесь чего-то с чем-то, кажется, персика с яблоком. После того светошумового шока приятно оказаться в советском доме, в советской семье, как бы на маленьком советском острове в сердце японских островов…

Помня, что делу время, а потехе — час, буду считать, что этого часа я еще не исчерпал. Поэтому объясню, наконец, что же такое Гинза в территориально-административном смысле.

Незнающие могут подумать, что это улица с номерами домов, с адресами различных магазинов и учреждений. Когда говорят о зубном враче на Гинзе, о магазине на Гинзе, то это не значит, что дальше последует номер дома — ничего подобного. Гинза — это департамент города или то, что мы называем районом.

В один из свободных дней, с утра я вышел к подъезду гостиницы и остановился под его навесом. То, что это отель — ощущается сразу: одна за другой и непрерывно подкатывают машины, услужливый швейцар — старик с галунами — подхватывает чемоданы и передает их расторопным боям, которые дежурят у дверей. Вот как любопытно: во всех странах это стремление услужить, помочь содержит в себе также и надежду на чаевые, а здесь чаевых не берут. Это какое-то неожиданное для капиталистического государства негласное правило. Почему же? Самоуважение? Или это оплачивается отелем, хозяином?

Стоя около огромного белого здания отеля и глядя прямо перед собой, я увидел арку надземной железной дороги. Если я расскажу об этой арке и стану утверждать, что она ведет к той самой Гинзе, вы мне не поверите. Пройти надо совсем небольшой путь в несколько метров. Но боже мой! Может быть, в этом царстве света арка оставлена для контраста? Как пройти эту зону грязи и мусорных помойных бачков, каких-то тележек на велосипедах, прислоненных к стене или подвешенных к каменным промасленным стенам, по которым стекает мазут с железной дороги и грязь, мимо тюфяков — на них спят владельцы этих велосипедов и мусорных хранилищ...

Я вышел из-под арки. Какое странное ощущение… Стоит миновать эти ворота ада, пройти всего несколько метров, как, еще не видя, чувствуешь совсем близко от себя невероятно шумную улицу, именно чувствуешь ее по гулу, по шуму шаркающих ног, по шуршанию шин. Днем их еще больше, чем вечером: гуляют и пешком, а по делам — едут. Обильное солнце играет на все тех же бело-белых рубашках токийцев, которые, лавируя и почти никогда не задевая друг друга, движутся каждый в своем ритме в зависимости от темперамента и направления — для пешеходов тут нет ни лево-, ни правостороннего движения.

Интенсивность и напор потоков так сильны, что первое время кажется, тебя неминуемо несет к катастрофе. Однако вскоре начинает отчетливо ощущаться дисциплина движения. Красный светофор — это обязательный «стоп», и накопившаяся у перехода масса ринется вперед только с дозволения зеленого света. Неукоснительная и, я бы сказал, завидная дисциплина. И мне хочется сказать не в обиду, а в назидание московским водителям — сидящие за рулем в Токио к пешеходу относятся с уважением и даже заботливо: на поворотах и углах предупредительно уступают дорогу людям, даже еще сделают рукой успокаивающий или приглашающий жест.

У полицейских будок и в местах больших стоянок ежевечерне вывешиваются бюллетени: в районе аварий столько-то, смертных случаев столько-то. Аккуратность, как видите, это не абсолютная гарантия от несчастий, но все же пешеходу спокойнее и приятнее, если он уверен, что человек у руля проявит скорее заботу о нем, чем озорство, бесцеремонность или безразличие.

Ну, чего скрывать — естественно, все интересно. Вы не можете пройти мимо витрин, не заглядывая в них.

Каждого путешественника влечет свое. Меня привлекали на этот раз выставки магнитофонов, транзисторов, стереофонических проигрывателей, пластинок. Видимо, предполагается, что вкусы у людей разные и самые невероятные. Одному хочется иметь транзистор в виде бутылки — он привык к этой форме объема, она его особенно волнует. Он и музыку-то хочет услышать, отвинтив пробку. А другому — в виде шариковой ручки или человечка. И будьте уверены — и тот и другой найдут вещи по своему вкусу. Да вот они, стоят передо мной в витрине. Япония — страна туристов. И о них здесь заботятся.