— Улетает наша чайка.

Последний раз вхожу в отель, и портье последний раз передает мне новые пакеты и письма. В них приветствия и благодарность от Американской академии драматического искусства, из «Русского голоса»…

Однако под конец не обошлось без чайной ложечки дегтя. В одной из газет в этот день было опубликовано следующее: «Журналистка Дороти Киллэгэн, сотрудница газетного синдиката Херста, сообщает, что, по полученным ею сведениям, некоторые артисты гастролирующей здесь труппы Художественного театра будто бы решили не возвращаться на родину. Откуда ей это стало известно, Киллэгэн не указывает, и мы оставляем это сообщение на ее совести». Поторопилась дамочка, мы все вернулись на родину в полном составе.

Провожающие стояли шпалерами у здания гостиницы, когда мы направлялись на аэродром. А в вестибюле, как на палубе,— люди обнимаются, целуются. То же и на аэродроме, куда приехали самые близкие друзья. И тут, конечно, вечно деятельный и кипучий Борис Шаляпин, который требует срочного ухода к буфетной стойке:

— Ребятки, ребятки, посошок на дорогу, без этого лететь нельзя.

Посошок выпит, и вот мы на борту пакистанского авиалайнера, который перенесет нас через снежный Ньюфаундленд, через Атлантический океан, Исландию, в Хельсинки, вернув по дороге утерянную часть суток.

Итак, я закрываю свою Америку. Америку, обогатившую меня впечатлениями, давшую пищу для размышлений о судьбах людей, мировоззрений, укладов, о том, что сближает и отторгает людей друг от друга. Я видел глаза зрителей и уезжаю отсюда с убеждением, что еще буду свидетелем единения и дружбы русского и американского народов.

ЯПОНИЯ

Мы в неспокойном, встревоженном состоянии, как перед новым экзаменом. Да так оно и есть!

Как совсем недавно было хорошо: кончился сезон, и мы увидели настоящее небо над головой и настоящие, а не бутафорские листья на деревьях. Но когда первые блаженные дни отпуска прошли, я почувствовал, что внутри зарождается тревога. Ее навеяли не тучи, которые с такой решительностью и постоянством заволакивали небо и даже не беспрерывный многодневный дождь — хотя это тоже, конечно, настроения не улучшает,— но мысли о предстоящем ответственном сезоне, сезоне семидесятилетия нашего театра. Свой юбилейный сезон мы открываем в Японии.

Вопреки серому небу, я стараюсь быть оптимистом. И поэтому тревога моя рождена не опасениями, а чувством ответственности перед этим серьезным экзаменом. Ведь мы едем не просто показывать спектакли, но еще раз утвердить принципы, на которых создали наш театр Станиславский и Немирович-Данченко. Показать, что продолжается борьба, объявленная ими, борьба со штампами, убивающими живую душу искусства, с «простотцой» — суррогатом правды, сентиментальностью — подделкой под чувство.

Вряд ли кто станет отрицать роль Художественного театра в развитии мирового театрального искусства. И поэтому понятно наше волнение. Но волнение это, так сказать, нюансы, а вот ответственность дело куда более серьезное. Тем более, что МХАТ едет в Японию не впервые — десять лет назад он уже побывал в этой стране. Японцам есть с чем сравнивать.

Кто теперь не летает! У меня тоже большой опыт в «летном деле» — думаю, что после перелета через Атлантический океан в Америку и обратно с посадкой на Ньюфаундленде и в Исландии уже никакая протяженность воздушной трассы смутить не может. И не открой я перед поездкой Энциклопедию — а предстоял перелет в Японию не только над сушей, но и над Японским морем,— был бы абсолютно спокоен. Но в Энциклопедии, куда люблю заглядывать из невыполнимого желания знать все, на букву «т» про тайфун сообщено примерно следующее: «тайфун — тропический циклон с ветрами ураганных скоростей; возникает при смене муссонов. Вызывает неимоверные опустошения». В этом месте я зажмурился и дальше читать не стал, даже про муссоны, хотя по географии помнится, что это более приятное явление.

И все же сведения о тайфунах не ослабили моего желания побывать на Японском архипелаге, авось тайфун пройдет мимо и в другое время.

Наконец мы ступили на надежный трап «ТУ-114». Самолет обслуживала команда из русских и японцев. С этого момента и началась наша японская жизнь, которая должна продлиться месяц.

Мне гораздо ближе чувственное восприятие происходящего в мире природы. То, что нельзя пощупать рукой, кажется мне ненадежным. Может быть, поэтому я многого не понимаю. Например: я не представляю себе, как это ракета может лететь со скоростью 11 километров в секунду, не понимаю, как можно по воздуху передавать цвет. Я смотрю цветное телевидение, не умея объяснить себе, что такое телевидение вообще. Дремучий человек! Я, как многие читатели моего поколения, рос, взрослел и не мог себе представить, что когда-нибудь в своей комнате нажму кнопку и увижу мировые события, происходящие на других континентах в момент их свершения: похороны Кеннеди или олимпийские игры в Мехико, Токио или Мюнхене. Что ж странного, ведь я из того поколения, которое еще недавно, отправляясь даже в Ленинград, утруждало близких испечением пирожков, приготовлением курочек и непременно крутых яиц. А теперь, направляясь в Японию, расположились в удобных креслах, отбросив спинки и сняв пиджаки,— сидим и мирно беседуем в ожидании ужина, который состоится в 4 часа ночи.

Летим высоко и в темноте — внизу ничего не видно. Пока мы блаженствуем, под нами проскальзывают сотни километров. Летим навстречу солнцу! Как ни крепился, не смог избежать этого словесного штампа, видимо, направляясь в Японию, от него не убежишь и не улетишь даже на лайнере.

Время сбивает с толку — мы не перевели свои часы, но нам сказано, еда — в четыре ночи. Что это будет? Первый завтрак или последний ужин? Не мучая себя понапрасну этой головоломкой, кое-кто по-ночному успокаивается, уменьшает свет, укрывается пледом, заботливо принесенным стюардессой, и в первый раз употребляет коротенький запас японских слов благодарности. Скоро они у нас будут в большом ходу. Русским летчикам, спокойно, с улыбкой проходящим по салону, мы говорим «спасибо». Улыбкой они успокаивают невольно возникающие предположения, что какой-нибудь шальной тайфун завернет наш самолет «не в ту сторону». Мы смотрим на них вопросительно и понимаем, что и на высоте девяти тысяч метров можно жить так же спокойно, как и на земле.

За окном неопределенная темнота, мы летим навстречу солнцу, и земля вращается в ту же сторону. Уже второй раз я не знаю, куда девается ночь. Но вот сквозь зашторенные иллюминаторы начинает просвечивать то самое восходящее солнце и возвещает, что приближается «Ниппон — государство на востоке Азии». Нам сообщают сводку погоды: сегодня в Токио температура будет 23-24 градуса. И зачем нас пугали? «Куда вы едете в такой месяц! Испаритесь! Изжаритесь!» Сколько раз я убеждался, что слухи никогда не бывают достоверны — ведь у нас, в Москве, в сентябре бывает жарче.

Легкое прикосновение шасси к токийской земле, и мы катим по аэродрому Ханэда. Мы счастливо долетели. Но наши товарищи, те, что теплоходом «Хабаровск» плыли в порт Иокагама, испытали все «радости» морской болезни, с которой их познакомил-таки злополучный тайфун, настигший корабль на своем втором заходе. Из их рассказов я понял, что имел все основания беспокоиться.

Мне приходилось бывать на аэродромах разных континентов и видеть разные взлетные и посадочные полосы — узкие, и чуть пошире, и совсем широкие. Но ширина асфальтовой ленты, на которой стоял сейчас наш лайнер, поразила. Может быть, виной тому контраст: мне казалось, что у такой территориально маленькой страны, как Япония, все должно быть миниатюрным. И, уж во всяком случае, землю она экономит. Но я ведь до сих пор Японию видел только на карте. А сейчас в натуральную величину.

Нас встречают переводчики и переводчицы, г-н Кейта Асари, генеральный директор театра «Ниссей», г-н Ютака Никонисси, главный администратор театра — душа и сердце практической стороны нашего пребывания в Японии. Нежной пулеметной перестрелкой трещат кино-и фотоаппараты всех систем — от «Поллолайдо» до самых новейших марок.

Каждому из нас вручаются маленькие карточки, в которых по-русски наппсано: «Гастроли в Японии МХАТ. Токио. Театр «Ниссей». Кобэ. Кокусай Кайкан. Сентябрь 1968 г.».

За стеклами машин мелькает незнакомая жизнь. Виадуки, шоссейные пути в несколько этажей — и мы пролетаем под арками. Постепенно начинают возникать пригороды, приготавливающие к восприятию Токио. В окнах машины мелькают люди, много людей. Сейчас они живут в деловом ритме. Велосипеды, мотоциклы, автобусы, фургоны мчатся в левостороннем движении, но это меня уже не беспокоит — сказывается опыт Англии и Швеции.

От такой страны, как Япония, все время ждешь чего-то необычного, поражающего и в большом и в малом. И она не томит вас ожиданием. Мы входим в отель, нажимаем кнопку лифта и… раздается веселая приятная музыка, которая должна скрасить весьма недолгое ожидание кабины.

В номере гостиницы на письменном столе стояла прекрасная белая ваза тонкой керамики с изящным букетом, и я догадался, что это и есть икебана — знаменитое искусство японцев в составлении букетов. А из букета нейлоновый трезубец Нептуна протягивал мне конверт, в котором заключалась карточка с латинскими буквами: «Г-н Петкер, Борис Яковлевич». На столе лежало приветственное слово от дирекции театра «Ниссей»: «Уважаемый Борис Яковлевич! С премьерой! Генеральный директор театра «Ниссей» Кейта Асари». И два опознавательных знака, оправленных в рамку с моей фамилией,— вроде визитных карточек, но для ношения на платье.

Я выглянул в окно и с высоты восьмого этажа увидел нечто странное: лес широких, загнутых пароходных труб — так вот почему в комнатах нет жары, а веет прохладный ветерок. Это трубы «кондишн» — примета всех, вплоть до машины, закрытых помещений Японии. Что ж, в жаркой и влажной стране без этого не обойтись. От изящной решетки у потолка в вашу комнату нисходит прохлада.

И вот уже первый телефонный звонок врывается в номер:

— Борис Яковлевич? У вас все в порядке? Отдохните немного, а потом приколите к лацкану значок с красной каймой, который лежит у вас на столе, и без пяти четыре спускайтесь вниз, едем на пресс-конференцию.

У входа в театр реклама наших гастролей. Большие портреты актеров, сцены из спектаклей занимают весь фасад от угла до угла, на окнах, на колоннах, на стенах. До нашего приезда многие журналисты напечатали развернутую информацию о Художественном театре и даже воспоминания о спектаклях, показанных в прошлые гастроли — о «Трех сестрах», «На дне» и «Беспокойной старости».

На пресс-конференции представители газет, театральные деятели, критики и много людей, знающих русский язык. В зале не только японские корреспонденты и представители ТАСС, АПН, «Известий», «Последних известий» радио и телевидения, но и иностранные корреспонденты, аккредитованные в Японии.

Пресс-конференция начинается с представления артистов Художественного театра, затем короткая справка о цели приезда, персональные характеристики участников — одним словом, обычные для ориентации сведения. Несколько приветствий от хозяев. Вопросы касаются искусства Художественного театра, тенденций его развития. Интересуются, влияют ли на него модернистские течения, как воспитывается молодежь и последующие поколения, просят рассказать о Школе-студии МХАТ. Мы охотно и подробно освещаем интересующие корреспондентов вопросы. В свою очередь узнаем, что сможем увидеть в Японии.

Когда проинтервьюированы актеры, которых профессионально вылавливают фотокорреспонденты, можно расходиться. Но нас приглашают посмотреть интерьер театра.

Переходами, коридорами и лифтами нас доставляют в круто взбегающий вверх зрительный зал. В нем 1358 мест. Трудно сказать заранее, какова акустика этого зала, так как классическая вместимость для драматических театров 1200 мест. Мы попробовали свои голоса, как бы приноравливаясь к полю боя, проверили, как просматриваются отдельные участки сцены с разных мест.

Но здание театра «Ниссей» настолько замечательно, что ограничиться только этими сведениями просто невозможно. Лучше начнем путешествие по нему с самого начала. А для этого выйдем на улицу, перейдем на противоположную сторону и посмотрим на здание издалека.

В Японии мало места. И земельные участки очень дороги, в этом мы еще не раз убедимся, глядя на громадные сооружения. Но театр «Ниссей» вроде бы не очень и высок. Он расположен на одной из центральных улиц и стоит рядом с императорскими садами. Внешне он, пожалуй, ничем особенным не выделяется — большое массивное здание, каких много в городах. Над землей возвышается на восемь этажей — это 31 метр, а в пристройках до 41 метра. К входу в театр ведут несколько лестничек в четыре-пять ступенек.

В здании находится все, что относится к театру: помимо сцены и зрительного зала и производственные помещения, и фойе, и рестораны, и административное помещение — «оффис». Но как это можно столько всего и таких размеров поместить в одном здании. Фокус в том, что восемь этажей это только над землей, а под землей — еще пять, 23 метра в глубину.

Между седьмым и восьмым оборудован тот Интернейшнл-холл, в котором проходила наша пресс-конференция. К нему примыкает множество вспомогательных комнат для прессы и переводчиков. Зал оснащен отличным звукотехническим оборудованием: через сорок микрофонов обслуживается сто приемников на пяти языках. Только для прессы в особых репортерских комнатах — пятьдесят электрических линий.

На трех подземных этажах — стоянка для ста четырнадцати автомобилей.

В этом здании все предусмотрено на все случаи жизни. Мощные установки оберегают его от пожаров. Противопожарный же занавес закрывает и сцену.

Сцена по традиции — не велика: только 15 метров в высоту, с зеркалом 5 на 20 метров. Широкий формат и малая высота сцены типичны для японских кабуки-театров. Кабуки-сцена имеет обязательные приспособления, строго определяющиеся драматургией кабуки. Например, три люка в передней зоне сцены и круг, который установлен на вращающемся цилиндре диаметром три метра. Круг поворачивается на 360 градусов, и его плоскость можно наклонять под разными углами во все стороны. Необычна конструкция и переднего плана сцены. Он может быть поднят и опущен на 6,5 метра и может служить одновременно как лифт для поднятия декораций с нижних складов.