И вот, в последнем действии, после сообщения, что куранты пущены, Владимир Ильич говорит друзьям: «Вы слышите? Играют. Это великое дело, товарищи». Слова эти должны прозвучать на фоне возникающей в курантах мелодии «Интернационала». Смирнов уже приготовился произнести их, но куранты молчат… Каждая секунда возникшей на сцене неожиданной паузы кажется годом. Мы все похолодели от страха, и у всех остановилось сердце.

И когда раздался первый звук боя часов — словно вернулись с того света.

Оказалось, что шнур динамика был вынут из электрической колодки. Быстрым, просто молниеносным движением заметивший это воткнул вытащенный злой рукой штепсель. Раздались первые звуки «Интернационала», переходящие постепенно в мощное звучание оркестра, а на их фоне — слова Ленина: «И когда сбудется все, о чем мы мечтаем и спорим, они (куранты.— Б. П.) будут отсчитывать новое время. И то время явит миру новые мечтания и новые дерзания».

Эти слова всегда подхватываются мощными, я бы сказал, бурлящими аплодисментами. А как здесь? Откликнется ли этот трехсполовинойтысячный зал? С каким нетерпением и напряжением ждем мы его реакции! Но передаются, передаются чувства актеров зрителю! Казалось, от грома аплодисментов зал просто обрушится.

Начались наши выходы. При втором появлении весь зал встал.

За кулисы к нам пришли сотрудники посольства во главе с послом А. Ф. Добрыниным. Пожимая руки и поздравляя нас с успехом, они сказали, что этот спектакль с полным правом можно считать весьма серьезным общественно-политическим актом. Может быть, многие идею и не примут, но эмоция останется. Мы были взволнованы и горды.

Такова была реакция зрителей на наш спектакль , а общий итог впечатлений выразила пресса.

Уолтер Керр («Нью-Йорк геральд трибюн»): Вы должны ради себя, ради того, чтобы понять — посмотреть искусство Художественного театра. Игра труппы — вершина актерского мастерства в ансамбле, и трудно выделить кого-либо из актеров, так как достижения каждого являются достижением всего ансамбля… «Кремлевские куранты» — самая солнечная и самая светлая пропагандистская пьеса».

Норман Надел в «Нью-Йорк уорлд телеграм энд сан», озаглавивший свою статью «Советская пьеса в высокохудожественной постановке», писал; «Я никогда особенно подробно не изучал жизнь Ленина, и до вчерашнего вечера я и не подозревал, что он был таким обаятельным человеком. обладающим тонким чувством юмора...»

Надо сказать, что такие черты в образе Ленина, как чувство юмора, человечность, умение понять собеседника отмечались во всех рецензиях.

Известный нам уже Ричард Уотс-младший, выступающий в газете «Нью-Йорк пост» назвал свою статью «Москва во времена Ленина». «Самым поразительным было то, что главный образ пьесы — Ленин. Безусловно образ великого революционера сделал крайне привлекательным. Суть в том, что Ленин действительно показан как человек. Причем автор нигде не впадает в сентенциозность. (Наверно, он хотел сказать, что образ свободен от дидактики.— Б. П.) Как и полагается, он добр к детям и старикам, терпим по отношению к охваченным смятением специалистам царского режима. Образ, созданный прекрасным артистом Б. Смирновым, образ по-настоящему доброго человека, с развитым чувством юмора. Он выглядит необычайно убедительно. Зритель увидел яркую картину шумной Москвы, оправляющейся после одного из тех дней, что потрясли мир, а также целый ряд обаятельных, добросердечных и веселых русских мужчин, женщин и детей, в том числе в высшей степени человечного Ленина. Эта пьеса дает благоприятную возможность для труппы показать свою жизнерадостность».

Об этом спектакле писали многие, если не все газеты Америки. А «Нью-Йорк таймс» отважилась даже поместить на своих страницах Бориса Смирнова в образе Ленина.

Итак, наши гастроли подошли к концу, и мы расстаемся с Америкой, вернее, с Иыо-Йорком. Я не могу сказать, что досконально изучил его и все мои выводы и наблюдения неоспоримы. Чтобы узнать такой город по-настоящему, в нем надо побывать не раз и не два. Я же видел его впервые. И поэтому мои впечатления — это первые впечатления. И на глубокий анализ я не претендую.

Но все же, живя в Нью-Йорке, вы так или иначе его узнаете. И запомните не только Эмпайр стейтс билдинг с его космической высотой, откуда бурное движение внизу уже не чувствуется и сигнальные тормозные огоньки машин видятся не ярче горящей спички, запомните не только здание ООН, с ого необычной архитектурой, не только призывные огни театров и кино,— это остается в памяти. Зацепится в памяти мелькание огней рекламы, дымящаяся рекламная сигарета на Бродвее в устах джентльмена, витрины, в которых товары не успевают ни запылиться, ни выгореть, потому что мода меняется четыре раза в год.

Но надо только чуть-чуть внимательнее приглядеться и прислушаться, чтобы в душе возникло ощущение тревожности жизни. Эта тревожность и неустойчивость возникают при виде демонстраций у здания ООН, или студенческих демонстраций, или перед экраном телевизора, когда смотришь ужасающую, зверскую игру «рэстинг» — бой на ринге, где нет запрещенных приемов, где о гуманности не может быть и речи и где разрешается бить ногой в живот, выдавливать глаза, ломать кости, перебрасывать через барьер, стучать головой о гулкий пол. После этого сверкание реклам начинает восприниматься не праздником довольства, а лихорадкой напряженности, конвульсиями сходящего с ума существа.

Да, пора уезжать.

Мы расстаемся с нашими зрителями, которые были к нам так внимательны. И так искренне выражали свои чувства. Интерес к гастролям Художественного театра и успех этих гастролей подтвердили, что посеянное когда-то здесь МХАТ не погибло, что интерес к театру психологической правды продолжает не только жить, но и оказывает влияние на развитие американского театра, несмотря ни на что. Новый приезд МХАТ утвердил эти принципы. А это немалая заслуга. И труд немалый.

Мы уезжаем и расстаемся с людьми, с которыми успели подружиться. И вот тут я грустно вздыхаю. С Борисом Шаляпиным, его семьей, его друзьями мы прощаемся веселей: они вскорости собираются приехать в Москву.

(И действительно, приехали в августе 1969 года.) Но никогда, наверно, я уже не увижу многих других — наши пути вряд ли скрестятся.

Не хочется расставаться с такими, как рабочий сцены Томми. Его место у поворотного крута как раз против кучи хлама, на котором восседает мой Плюшкин. В сумраке кулис я сначала увидел его сверкающие зубы, а потом заметил его почти артистическую профессиональную хватку. Перед моей сценой я подходил к хламу, и мы здоровались, а иногда и обменивались несколькими словами. Через несколько спектаклей он уже знал момент моего выхода и давал мне знак, что пора начинать.

Однажды, зайдя в театр днем, в обеденный перерыв, я был встречен моим «партнером»:

— Май дарлинг, вот хорошо, что я вас вижу. Моя жена вчера смотрела «Мертвые души». Я ей сказал, что вы мой друг. Я живу здесь,— он указал на соседний дом,— и хочу познакомить вас с моей женой. Пойдемте ко мне завтракать.— Я было хотел отказаться, так как времени у меня было очень мало, но, посмотрев в его глаза, понял, что просто не смогу огорчить коллегу.

Уютная квартирка. Сразу видно, что хозяйка знает, как поддерживать огонь домашнего очага. Томми и его жена оказались людьми душевными и простыми. С такими сразу чувствуешь себя легко. Да к тому же еще театр — их страсть. Томми в «Сити-сентр» работает более пятнадцати лет. А так как этот театр обслуживает гастролеров, то он и его жена повидали лучших актеров всего мира. И поэтому его восхищение нашим искусством было особенно лестно. Они показали мне большую коллекцию актерских фотографий с надписями. В этом был и своеобразный намек — ничего не оставалось, как присоединить к этой коллекции и своей портрет с автографом.

Да, во всяком случае, самое грустное — это расставание с людьми, к которым душевно привыкаешь. И я вижу, как в эти последние дни все мои товарищи, которые успели подружиться с американскими коллегами, томятся тем же невеселым чувством разлуки.

Наши новые друзья испытывают то же. И стараются хоть как-то скрасить последние часы. Они дарят нам букеты необычной для нас плоской формы, корзины роз, гвоздик, тюльпанов, гортензий. Да и сами корзины — оригинальное произведение декоративного искусства. Они выполнены из… листьев капусты — какое изящество скрывается, однако, в простом капустном кочане!

Цветы не только от знакомых, но, может быть, eщe больше от незнакомых людей. Видно, гастроли Художественного театра — большое событие в их жизни, и разговоры и воспоминания о нем иссякнут не скоро. Чем ближе к концу, тем все более толстые пачки конвертов передает нам портье. В них — наши фотографии и записочки с просьбой и указанием, кому оставить автограф.

Я чувствую по себе и по моим товарищам, что никто из нас не воспринимает это внимание как личную популярность, но целиком относит его к славе своей родины. В каких бы краях мы ни находились, мы ни на минуту не отрываем себя от нее.

Может быть, и потому, что мы вдосталь насмотрелись на то, как скудеет и томится человеческое сердце, когда оно оторвано от родины.

А родина помнит и поддерживает нас, и мы не чувствуем себя одинокими. Тепло людских сердец нас вдохновляет. На двух концах мира волновались за судьбу наших гастролей.

И здесь, в Америке, по другую сторону «шарика», мы получили множество телеграмм и от частных лиц, и от общественных деятелей, и от театральных организаций, и от профсоюзных ассоциаций. Слова привета, ободрения, пожелания, приглашения посетить ту или иную организацию, учебное заведение, частную студию, университет. Было приятно осознавать, что многие и многие люди хотят встретиться с нами, поговорить, поделиться тем, что их волнует.

По мере сил и возможностей мы на эти приглашения откликались, и я об этом уже рассказывал. Полагаю, что встречи со студентами и преподавателями Пенсильванского, Джордаунского и Колумбийского университетов оставили добрый след в их памяти.

«Мы рады приветствовать вас и ваши прекрасные спектакли в Нью-Йорке. Горячий привет и лучшие пожелания успешных гастролей. Джером Роббинс». Это телеграмма от крупнейшего хореографа Америки, ставшего всемирно известным после фильма «Вестсайдская история».

«Любимым друзьям и коллегам, всей труппе самые теплые пожелания на сегодняшний спектакль и навсегда» — это от крупных актеров и общественных деятелей Америки Френсис и Пола Манн.

«Мы сочтем для себя честью, если актеры Художественного театра посетят театр «Актерская студия». Мы пришлем график нашей работы завтра. Приветствуем еще раз. Ли Страсберг». Ли Страсберг — один из известных последователей Станиславского, пропагандист его метода в американских театрах.

«Получила подтверждение моего приглашения. Жду артистов труппы во вторник, 16 февраля, после спектакля, у себя, где они встретятся с актерами театра и кино Нью-йорка». А это телеграмма от знаменитой драматической актрисы, «звезды» Бродвея Шелли Уинтерс.

До самых последних дней наших гастролей приходили подобные послания. И перед самым отъездом нам вручили следующее «Привет артистам великого Московского художественного театра. Как сказал Станиславский в 1924 году, «уезжая от вас, мы хотим верить, что судьба еще сведет нас вместе и мы будем работать рука об руку во имя величия и прогресса этого высшего искусства, которое понятно каждому человеку, которое не знает границ и преград, искусства интернационального...» Мир через искусство. Лучшие пожелания. Марджери Баркентин. Нью-Йорк».

Не обозначено, кто же эта Марджери Баркентин. А может быть это и неважно? Человек ли она искусства, просто ли почитательница театра, допого то, что в этих словах — искренность дружеских чувств.

«Спасибо за красоту и вдохновение, которое вы принесли с собой и оставили нам. Прощайте» — такие слова послал нам на прощание известный американский актер Морис Карновский.

И еще одно, может быть, самое дорогое приветствие:

«Ричард Морфорд только что позвонил нам и с большой радостью сообщил об успехе, с которым прошел прием, устроенный Национальным Советом для труппы МХАТ. Поэтому я незамедлительно пишу Вам как председатель Совета, чтобы передать, насколько приятны нам все теплые чувства, которые проявили вчера члены Вашей труппы, и от меня лично сказать Вам, что я был глубоко тронут, узнав о том, как много дружественных слов было высказано в мой адрес Вами и Вашими коллегами.

Кроме того, я хочу выразить наши глубокие сожаления в том, что состояние моего здоровья не позволило мне присутствовать на вчерашнем приеме и приехать в Нью-Йорк во время Вашего пребывания там.

Дружественные отношения к нам советских людей, которое Вы так полно выразили, настолько взаимно, что Ваша страна становится для нас второй Родиной, а ее люди — нашими самыми дорогими друзьями на Земле.

Я надеюсь, что в немногих словах, которые я написал, Вы сможете почувствовать всю теплоту наших чувств, которые мы хотим передать Вам.

Пусть Ваш приезд в Америку, благодаря которому Вы, без сомнения, обретете многие тысячи друзей, будет способствовать улучшению и укреплению взаимопонимания и дружбы между нашими народами, которые так бесконечно много значат для установления и сохранения прочного мира во всем мире.

С совершенным почтением Рокуэлл Кент».

Я прохожу мимо кулисного входа… Уже стоят ящики со штампом чайки, словом «МХАТ», приказаниями: «Не бросать!», «Не кантовать!» — и прочими рекомендациями в обращении с предметами искусства. Скоро опустят вас, дорогие, в трюм и поплывете вы домой, в Москву.

Наши рабочие уже укладывают оформление отыгранных спектаклей. И среди тюков я замечаю незнакомого человека, наблюдающего за процессом упаковки. Я было подумал, что сейчас он начнет давать советы, что и как укладывать — есть такие любители. Они часами могут стоять у застрявшей машины или у лопнувшей шины с видом специалиста, без которого колесо просто не имеет права накачаться. Но этот был иной. Сложенные портьеры, предметы мебели, реквизита он провожал тоскливыми глазами. И было нетрудно прочитать, что написано на его лице. Казалось, что каждый предмет, упрятанный в ящик, отрывал кусок его души. Вдруг он произнес, ни к кому не обращаясь: