Постепенно убирают свет, и нужно торопиться: после третьего звонка в зрительный зал МХАТ не пускают даже в Америке.

Открывается занавес, и перед взорами людей, может быть, измучившихся тоской по родине, открывается русское из русских — дом Прозоровых.

В этот миг я силой своего актерского воображения постарался представить себе, что могут ощущать русские, сидящие в зале. Нечто подобное я сам испытал однажды, когда в Перми пришел к дому, который, по местным преданиям, принадлежал семье Прозоровых. Я вглядывался в окна, и мне казалось, что сейчас подойдет ко мне мечтательница Ирина или строгая Ольга выглянет на минутку и, убедившись, что это просто любопытный, отойдет от окна. Я несколько раз ходил к тому месту возле театра, где произошла роковая встреча Соленого и Тузенбаха.

Еще не произнесено никаких особенно возбудительных слов, но как-то потянулись к сцене зрители, стараются рассмотреть каждую вещь. Сразу узнают Ирину, и Ольгу, и Машу. Да какой же русский, черт возьми, не знает, что Маша, сидя за книгой, насвистывает.

Зрители чутко воспринимают каждый шелест, каждую ноту той русской жизни, с которой они когда-то расстались и которую МХАТ привез им из их далекого далека. Наш сегодняшний зритель в Москве или любом другом советском городе воспринимает эту музыку ушедшей жизни совершенно иначе. Между ними — дистанция в пятьдесят с лишним лет Советской власти. А эти русские включаются в нее как бы с исходного пункта.

И вдруг вихревая фраза, которая попадает прямо в сердце и разит его. Ирина говорит: «Уехать в Москву. Продать дом, покончить все здесь и в Москву…» Ольга: «Да! Скорее в Москву». Для мечтательных трех сестер эти слова имеют свой смысл, но почему же вы видите, как ваши соседки почти бесшумно отщелкивают замки сумочек, вынимают платочки и подносят их как-то уж очень торопливо к глазам. Во всех концах зрительного зала возникают вздохи, всхлипы и покашливания.

На сцену я не смотрю, а рыщу взглядом и вправо, и влево, и за спины людей, чтобы увидеть, почувствовать по глазам, по положению фигур ритм биения их сердец…

Вершинина зрители встречают, как своего стародавнего знакомого, которого долго не видели, но которого любят слушать. Тузенбах напоминает, что Александр Игнатьевич из Москвы. «Из Москвы»,— подхватывает Ирина и всматривается в него так, будто хочет во что бы то ни стало найти следы этой Москвы на его лице. А в зале снова платки у глаз.

Я выхожу из зрительного зала с тяжелым ощущением грусти. Очевидно, всякие эмоции заразительны и невольно проникаешься общим настроением. Стыдливо щурятся мокрые от слез женские глаза. Мужчины ходят с видом, как будто бы они преодолели какие-то внутренние трудности. Разговоры среди знакомых — только вокруг темы пьесы. То и дело слышатся восторженные слова… об артистах? о действующих лицах? нет, скорее, о тех и других, соединенных в единый и неразделимый, образ. Недаром же среди зрителей возникло мнение, что сестер играют сестры, иначе невозможно представить такого сходства. И в телевизионной передаче комментатор должен был разуверить заблуждавшихся, сообщив, что М. Юрьева, К. Головко и Р. Максимова ни в каком родстве не состоят.

Весь спектакль сопровождался мельканием белых платков. Перебравшись в верхний ярус, я увидел ту же картину, так сказать, с другой позиции. Здесь, наверху, сидела молодежь. Для них, я думаю, реплики о Москве не имели той щемящей силы, что для их родителей. Но представители новой ветви эмигрантского рода находили, надо думать, в спектакле тоже что-то волнующее для себя, хотя совсем в иной краске. Слушали они очень внимательно и напряженно.

Я теперь понимаю, почему Борису Шаляпину так захотелось собрать у себя в доме «трех сестер» в то памятное утро, о котором я рассказывал. Их всех объединяло какое-то, нам уже непонятное, чувство утраченного безвозвратно.

Чехов в Америке — автор, которого ставят ежегодно. Его играют прекрасные актеры. Он входит в репертуар не только нью-йоркских театров. Многие американские труппы ставят «Чайку», «Дядю Ваню» и, конечно, «Трех сестер». И поэтому зрители оценивали постановку его пьесы в МХАТ как знатоки, как люди, видевшие и изучавшие его творчество и имеющие богатый опыт.

Нужно сказать, что театральные рецензии в Америке, те, что мне довелось читать, своеобразны по манере — независимо положительны они или отрицательны, в них никогда не пересказывается содержание пьесы, они говоря об исполнении, о значении той или иной роли в развитии сюжета, спектакля, словом, критики не считают, что должны «разъяснять изумленному драматургу смысл его произведения».

Раз я уж заговорил о прессе, то приведу несколько цитат из рецензий, относящихся ко всем нашим гастрольным спектаклям. Надо сказать, что общий тон был восторженный.

Вот что писали о «Вишневом саде».

Джон Чапмен из «Нью-Йорк дейли ньюс» в статье, которая называлась «Москвичи показали чудесный спектакль», писал: «В этом спектакле каждый актер создал живой характер. Я это хорошо рассмотрел, так как достаточно насмотрелся наших постановок. Это было торжество актерского ансамбля и мастерства, достигнутого легко, без видимых усилий. Этот спектакль перекинул мостик над пропастью языковых различий».

Ричард Уотс-младшмй («Нью-Йорк пост»): «…«Вишневый сад» самый прекрасный «Вишневый сад» на свете. МХАТ вчера доказал нам, на что он способен, когда дело доходит до серьезного. Это был совершенно блестящий спектакль».

Джек Гейевер, редактор театрального отдела газеты «Джексон дейли ньюс» (газета штата Миссисипи) в статье «МХАТ вскапывает чеховский «Вишневый сад» пишет: «Есть целый ряд постановок пьес в Англии и Америке (он имеет в виду постановки пьес Чехова.— Б. П.) с участием прекрасных актеров и режиссеров, но ни одна из них не может сравниться по воплощению, которое было дано здесь».

Не менее восторженную прессу получил и спектакль «Три сестры». Пьеса эта в американском театре не сходит со сцен не только Бродвея, но и провинциальных театров. Считается, что эта пьеса «на американский ритм чрезвычайно длинна», но вот какая оценка приведена в официальном отчете дирекции Художественного театра: «Импресарио Юрок волновался, что по регламенту это самый длинный спектакль, что пресса может уйти с последнего акта. Но вот окончился спектакль, а зрители не торопились покинуть зал. Актеров все время вызывают и вызывают. Успех, огромный успех выпал на долю каждого участника «Трех сестер». Но и пресса не поскупилась на похвалы. Буквально в каждой статье отмечается, что игра труппы — вершина актерского мастерства и трудно выделить кого-либо из ансамбля, потому что достижения каждого являются достижением всего спектакля».

В отчете отмечено, что о восторженном приеме можно судить уже только по названиям статей: «Печальная пьеса имеет блестящий успех», «Прелестные «Три сестры» и «Сити-сентр», «Мы должны ради себя и для того, чтобы понять Чехова, посмотреть этот спектакль», «Еще одна прекрасная пьеса, еще один незабываемый спектакль. Прекрасная игра актеров и верно найденный тон сделали чеховский спектакль ярким и незабываемым». Последнее название — это уже как краткий тезис статьи. Но попадались и более развернутые. Например: «Спектакль высшего качества, который вводит зрителя в мир чудес театрального искусства, приносит ему глубокую, тихую радость… Действующие лица на сцене настолько реальны, что хочется дотронуться до них». «Каждый из актеров внес свою существенную лепту, чтобы игра ансамбля в целом превратилась в победу актерского мастерства коллектива. Это замечательный спектакль».

Но кроме заголовков приведу и несколько отрывков.

Говард Таубмен, один из крупнейших театральных критиков, в статье «Живой Чехов», опубликованной в «Нью-Йорк тайме», писал: «Вслед за своим смеющимся и нежным «Вишневым садом» Московский Художественный театр показал «Трех сестер»… Каждый персонаж индивидуален, однако каждый вплетается в общую ткань времени, места и настроения. Тот мир, который мы видим,— это Россия начала нашего века, однако общий гуманизм пьесы и спектакля выходит далеко за рамки времени и среды.

Вот она, чеховская, мягкая, но в то же время беспощадная критика жизни России того времени. Она передана не средствами поверхностного реализма, но с пониманием того, что под впешне невозмутимой гладью вод скрывается бурное кипение подводных течений… и кажется, будто вы перенеслись в Россию конца XIX-начала XX века. Умирающие нравы, затхлая атмосфера и слабые, преходящие надежды. Вы ощущаете это так, будто сами все пережили. В пьесе звучит тема пассивности перед лицом грядущей революции. Эта же тема прекрасно отражена в спектакле».

Свой обзор Говард Таубмен заключил такими словами: «Перед нами «Вишневый сад». Он только что перенесен на сцену из мира, где жил Чехов, который лучше любого ученого-историка сумел объяснить, почему этот мир был решительно изменен».

Уолтер Керр из «Нью-Йорк геральд трибюн»: «Мы сейчас находимся на довольно большом расстоянии от эпохи Чехова и от истоков Художественного театра. Но ясно, что без метода, введенного в практику Станиславским, Чехов немыслим вообще». И заключает: «Посещение спектаклей Художественного театра совершенно необходимо».

Норман Надел из «Нью-Йорк уорлд телеграм энд сан»:

«Игра актеров заставляет нас совершенно по-новому взглянуть на искусство театра вообще. Это — искусство лирическое, честное и такое же теплое, как солнечный свет на цветах вишен».

Много похвал заслужила игра Грибова в ролях Чебутыкина, Собакевича и особенно в роли Фирса: «Его молчание сильнее тех оскорбительных слов, которые ему бросают».

Если Чехов в Америке известен, то советская драматургия тут мало знакома, может быть, и не знакома вовсе. Но нам предстоит показать американскому зрителю не просто советскую пьесу, а пьесу, где главное — это воплощение образа Владимира Ильича Ленина.

Конечно, недруги старались сорвать спектакль, распространяли разного рода листовки, а в довершение всего в газете «Уолл-стрит джорнэл», газете коммерческой, органе деловых кругов, вдруг появилась маленькая заметка, в которой говорилось: «Есть опасность того, что последний спектакль МХАТ «Кремлевские куранты» не состоится, так как телефонные звонки предупреждают о возможности взрыва бомбы в помещении «Сити-сентр».

Не очень-то вдохновляющее сообщение и для артистов и для зрителей. Но, очевидно, американцы привыкли к подобного рода вещам, и театр был заполнен до отказа.

Надо сказать, что сперва спектакль принимали несколько сдержанно. Но чем дальше развертывалось действие, тем больше менялась обстановка в зале. Вначале еще некоторые аплодировали на выхваченные из контекста фразы: «Капитализм легче разрушить, чем построить социализм», «Меня вышвырнули, как рваный башмак», «Капитализм давал мне комфорт». Но зрительный зал дружно осаживал этих «энтузиастов», и буквально все сцены заканчивались аплодисментами. А в сцене с трамвайщиками фразу: «Мы верим в могущество Советской власти»,—покрыл дружный одобрительный гул и аплодисменты.

Спектакль, как известно, начинается толкучкой у Иверских ворот, где в голодные годы торговали, кто чем мог. В этой сцене остро, почти гротесково, но с предельным реализмом даны портреты людей давно ушедших времен. Времена ушли, но кто-то из сидящих в зале мог бы узнать себя. И уж, во всяком случае, эта сцена не может не вызвать личного интереса у людей, которые помнят те годы, когда они испугались их и бежали от этих голодных и холодных дней.

За кулисами тоже напряжение доходит до пределов возможного: скоро на сцене должен появиться Ленин. Мы стоим у радиоприемников, которые передают все, что происходит на сцене и в зрительном зале. Мы ни на секунду не забываем обещания уолл-стритовской газеты и понимаем, что в зале немало таких, которые могут бросить бомбу не только для скандала и провокаций, но из своей озверелой ненависти ко всему русскому, советскому. Мы опасаемся осквернения дорогого для нас образа вождя провокационными возгласами. Но мы ко всему готовы. Учли даже искусственно создаваемое безучастие.

Приближается напряженный миг — последние реплики, и на сцене появляется Ленин. Как я сочувствую сейчас Борису Смирнову, понимаю, как трудно ему сохранить творческое состояние и остаться в образе: чувство ответственности и просто человеческая тревога в этой сложной обстановке может перекрыть все.

Но вот он произносит первые слова, и в зрительном зале вспыхивают аплодисменты. Как бы мне хотелось быть сейчас в зрительном зале, чтобы понять природу этих аплодисментов: почему американцы аплодируют Ленину, именно Ленину, а не артисту за его мастерство? Ведь роль только начинается, он еще не действовал, его мысль еще не развернулась в полную мощь. И что они должны чувствовать после аплодисментов? Жаль, что я не могу сегодня быть в зрительном зале! Но должен же кто-то починить куранты!

Идейная и сюжетная сторона пьесы постепенно разворачивается, и зритель втягивается в мир мыслей и чувств Ленина.

Первая встреча Забелина с вождем революции. Забелин приходит враждебный, непримиримый. Но постепенно под влиянием логики мысли, под влиянием сердечности и горячей убежденности Ленина в успехе грандиозного дела растапливается враждебность Забелина, а вместе с ним и сочувствующих ему в зале — тех, кто, может быть, думает сейчас о своей торопливо свершенной ошибке, которая навсегда разлучила их с родиной.

В антракте перед последним актом в костюме пожарных появились некие граждане. Они сразу же застыли в таких позах, что стало ясно: они намерены бороться не с обыкновенным огнем. Очевидно, обещанная бомба насторожила внимание администрации. В антракте же пришли еще и представители чего-то или кого-то и попросили сделать звучание «Интернационала» в финале не столь громким, как они слышали на репетиции. Представителям было передано, что любое «звучание» в спектакле устанавливается из соображений художественного порядка и изменено быть не может. Не имея противоборствующих аргументов или не решаясь высказать их, «представители» удалились.