«Коллекция Фрикка» — частная коллекция. Она существует на средства, завещанные весьма богатым меценатом, который на долгие годы вперед определил суммы на содержание самого музея, хранение картин. По этому завещанию посещение музея бесплатное.

Мы прошли по анфиладе комнат, которые не выглядели музейными. И какая изумительная находка! Торжественную тишину общения с Веласкесом, Ван Дейком, Гойей, Рембрандтом подчеркивает не столько слышимая, сколько едва угадываемая музыка старых композиторов, соответствующая стилю эпохи. Как тонок и чуток должен был быть человек, придумавший такое.

Дольше всего я задержался у портретов и жанровых картин — самых близких для меня видов живописи. Я могу подолгу разглядывать только руки Ван Дейка на его автопортрете или морщины старух Рембрандта. На вандейковской картине «Лорд Дерби с семьей» я стараюсь угадать черты сходства в лицах младших и старших — то что несомненно уловил и старался передать художник. А сравнивая «Донну Марию» Гойи с «Графиней Дарю» Жака-Луи Давида, мне интересно понять, как в эпохах менялось представление и способы изображения вечно женственного.

С мыслью извлечь для себя профессиональную практическую пользу я вхожу в каждый музей. Жизненность поз, пойманный и переданный художником взгляд, позиция рук, соотношение людей и предметов — все это оказывает громадную помощь в работе актера при поисках образа. Картины для меня документы эпохи.

Нью-Йорк познается не так просто. И напрасно я позволил себе бросить ему упрек в провинциализме. Просто я его не знал. Никогда не надо торопиться с выводами, особенно по первым впечатлениям.

Наши товарищи, работающие в ООН, предложили мне посмотреть город и отдаленные от центра районы.

— Хотите в район Боури? — спросил меня мой собеседник.

— Да, с огромным удовольствием! — почти закричал я, много наслышанный об этом месте.

— Туда нетрудно пробраться. И мы зацепим даже кусок Пуэрториканского района.

Быстро миновали центральные улицы, проехали мимо женской тюрьмы, где в заточении долго просидела одна из крупных деятельниц коммунистического движения Америки, Элизабет Герли Флин (она умерла сравнительно недавно), проехали Китайский город.

Может быть, из-за быстроты осмотра экзотика показалась нам более экзотичной, чем на самом деле.

Наконец, въезжаем в район Боури. Это нечто вроде бывшего нашего Хитрова рынка. Сам я помню этот рынок очень туманно. Но описания Гиляровского, рассказы старших мхатовцев, совершавших туда, как известно, «творческие командировки», атмосфера нашего спектакля «На дне» — из всего этого у меня сложилось довольно полное и даже яркое представление о подобных местах.

Район Боури — место пребывания отпетых пьяниц, заблудших полулюдей, грязных, оборванных, раздетых. Рыхлый грязный снег, нечищеные улицы и серое небо еще больше усиливали мрачное, гнетущее впечатление.

Едва мы въехали на улицы Боури, навстречу, прямо в лоб нашей машине, устремился человек с жалкой улыбкой, подававший сигнал, что ничего плохого в его мыслях нет. Подойдя совсем близко, он заставил нас остановиться.

С той же извиняющей улыбкой он, в этот промозглый день февраля, резким движением снял с себя рубаху и начал протирать стекла нашей машины. У меня заколотилось сердце от этой душераздирающей услуги. Мой сосед успокоил меня:

— Это в порядке вещей. Надо дать ему пятьдесят центов, и он будет вполне удовлетворен.

На эти пятьдесят центов, которые я вынул из кармана, как коршуны, со всех сторон налетели его собутыльники в расчете, что из общей чарки им перепадет несколько капель.

Мне рассказывали, что в Америке много душеспасительных обществ, которые проповедями, воскресными чтениями пытаются наставить «заблудших» на трезвый путь. Но это не помогает. И было бы смешно, если бы помогало. Пробуют отправлять пьяниц на работы. Но через некоторое время они возвращаются к себе, в логово, подобное Боури. Здесь уже нет расового различия, белые и черные — вместе.

В районе Боури много мест типа «забегаловок». Здесь можно заложить хозяину какую-нибудь вещь, выпрошенную, заработанную, а то и украденную, взамен которой хозяин, расторопный и отвратительный, алчный и жестокий профессионал-кабатчик, равнодушно ублажит рюмкой виски своих пропащих посетителей.

Но вот в чем парадокс этого района — в нем множество ювелирных магазинов. Это в подобных-то местах! Но, как мне объяснили, драгоценности магазинов охраняются этими вечно слоняющимися по улицам людьми. Они знают, что если что-то случится, то первое подозрение падет на них. А они дорожат своей репутацией порядочности! Пьяная гордость, порядочность подонка — сложна и причудлива человеческая натура!

Если вы в Нью-Йорке решаетесь отдать свой вечер театру, то рискуете подвергнуться сложной внутренней борьбе, ибо театров здесь множество, каждый любопытен по-своему и трудно остановиться на каком-нибудь одном. Тем более рекламная вакханалия, как вы ей ни противитесь, все-таки вас одолевает.

Афиши Театров Бродвея зазывают и на «Хелло, Долли», и на не сходящую со сцены «Май фэр леди», и на «Голди бой», и на мюзикл «Бейкер-стрит, 13» — о Шерлоке Холмсе.

Мы выбираем мюзикл «Голди бой» по целому ряду соображений. Это известная и у нас пьеса Клифорда Одетса «Золотой мальчик». Правда, в нынешней переделке — он уже не скрипач, а боксер. Мы выбираем этот спектакль и по совету наших товарищей из ООН, которые его уже видели и от которого в восторге. К тому же вокруг имени Сэмми Дэвиса, исполнителя главной роли, возникло уже множество самых разнообразных легенд. Не мудрено — раз этот молодой негр вот уже в течение полутора лет на Бродвее! И неизменно привлекает в роли золотого мальчика толпы зрителей и обеспечивает постоянный аншлаг.

Что можно сказать о спектакле? И успех и полтора года аншлагов — все это заслуженное, настоящее. Сэмми Дэвис, исполнитель роли боксера Джо Веллингтона, обладает в совершенстве всеми качествами, которые необходимы актеру синтетического жанра, каким является мюзикл.

Думается, что этот жанр — отпочкование или один из путей развития оперетты, преодоление той бессодержательности и легковесности, которые медленно, но верно губят жанр, перерождают его. В основу мюзикла кладется значительное драматургическое произведение. В данном спектакле — всемирно известная пьеса Одетса, в «Май фэр леди» — пьеса Шоу «Пигмалион». Мюзикл не избегает, но даже ищет глубокой драматичности в ситуациях. И мне кажется, что разница между мюзиклом и опереттой заключается в интересе к сложным психологическим положениям и серьезному их разрешению, в тяготении к высокой драматургии и более органичному переходу от слова к действенной музыке. Из известных оперетт, думается, ближе всего к мюзиклу «Сильва», во всяком случае, мне кажется, что ее можно поставить в этом, особом жанре.

В спектакле о «Золотом мальчике» взаимоотношения действующих лиц серьезны, они не переводятся в легкомысленное перебрасывание словами, любовь в нем настоящая, а не приметы любви, да еще, как это часто бывает в оперетте, слащавой.

Что же касается исполнения, то поражает крепкий ансамбль и явственно чувствующаяся мобилизованность каждого участника спектакля. Они все отдаются своему делу до конца.

В таком ансамбле — я как актер это хорошо понимаю — трудно выделиться. Но обаятельному Сэмми Дэвису, отлично владеющему своим мастерством, не говоря уже о его огненном темпераменте, это удается. Его музыкальность равна его пластичности, его движения законченны и четки, его танец ритмичен, его монологи отточены. Артистизм его диалогов, вскрывающих глубину каждого слова, поразителен. Для данного жанра у него прекрасный голос — и в пении и в диалоге он одинаково многокрасочен и гибок. Одним словом, артистический комплекс полноценности. И как бы ни были громки афиши и реклама — они ничего не преувеличивают. А если к этому прибавить еще и человеческое обаяние Сэмми Дэвиса, заразительность, непосредственность в его общении с людьми, то легко понять всеобщее восхищение таким человеком.

Мы пришли за кулисы, чтобы выразить ему свое восхищение и благодарность. Он вышел к нам с неприкрытым торсом, в том виде, в каком только что был на сцене, с полотенцем на плечах и, узнав, что мы артисты Художественного театра, отвесил нам такой поясной поклон, так пожимал руки, так горячо обнимал, что мы смутились. Его непосредственность и наивность были обворожительны.

Мы пригласили Сэмми Дэвиса к себе на спектакль. Так как все вечера у него были заняты, он мог прийти только на утренник. И действительно пришел. В своих восторженных отзывах зрителя он был так же откровенен и непосредствен, как и актер.

После нашего знакомства мне захотелось узнать о нем больше. Сэмми начал свою карьеру рано, с двух лет. Со своим отцом и дядей он выступал в танцевальном ансамбле «Креол». С годами, когда сенсация, слава вундеркинда потеряла свой смысл, публика и пресса принимали его одинаково восторженно, отдавая должное его разностороннему таланту. По общему мнению, ни один американский актер его жанра не пользовался за пределами США такой популярностью. Кино, театр, эстрада — в любом из этих видов искусства он был на высоте. Он с успехом снимался в фильмах «Анна Лукаста», «Порги и Бесс», «Трехгрошовая опера». Поэтому его появление на Бродвее сразу прозвучало необычайно громко. Больше года он выступал в пьесе «Мистер удивительный». И, наконец, в «Золотом мальчике».

Я рад, что познакомился с этим замечательным артистом и безгранично обаятельным человеком.

Нас, актеров Художественного театра, где всегда так строго и чинно за кулисами, поразила обстановка театра где шел «Золотой мальчик». Везде толпилось множество народа — посетители, поклонники, шум, ажиотаж. Я подумал, неужели во время спектакля у них так же безалаберно? Впрочем, однажды я уже интересовался этим. Во время гастролей в Москве «Эвримен-оперы», которая показывала «Порги и Бесс».

На спектакле я был поражен почти механической четкостью одной из сцен: окна домов при появлении белого полисмена ритмически, музыкально захлопывались и в каком-то своем ритме в них гас свет. Это меня заинтересовало. На другой день я попросил разрешения прийти за кулисы во время спектакля и посмотреть, как это делается. Наверняка все это должно быть сосредоточено в одних руках и происходить в атмосфере строжайшей дисциплины. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что за кулисами царит нечто совершенно непохожее на то, что я ожидал. На крышке закрытого рояля два негра (в спектакле они блестяще исполняли танцевально-певческий номер) играли в карты, рядом стояла бутылка, не то с пивом, не то с более воодушевляющим напитком. Неподалеку от них, в кресле, дожидаясь выхода, сидела толстая актриса с маленькой собачкой на руках и аккуратно завязывала ей бантик. Стоящие в стороне люди разговаривали хоть и шепотом, но о вещах, явно не имеющих никакого отношения к спектаклю. Кто-то из актеров у станка производил разминку (ну, это имело хоть какое-то отношение к спектаклю). Но все остальное никак не вязалось с творческой атмосферой и напоминало, скорее, табор, где все живут вместе, но каждый занят своим делом.

Пораженный всем этим, я даже зашел в уборную к одному из актеров «Эвримен-оперы», чтобы расспросить, как может совмещаться такая закулисная привольность со сценической дисциплинированностью и четкостью.

— Никого не касается,— ответил он мне,— чем дышит перед ответственным актом творчества актер. Играет ли он в карты, или пьет аперитив, завязывает ли бантик собачке или кошечке. Но если мистер… (он назвал фамилию ответственного за спектакль) увидит не вовремя и не в такт закрытое окно, то актер, от которого это зависит, может быть совершенно уверен, что понесет сначала материальное наказание, а когда мы вернемся в Америку, у него будут неприятные последствия — с ним, вероятнее всего, не заключат контракт.

...Дисциплина, поддерживаемая страхом. Не могу согласиться с этим. Даже просто потому, что не понимаю, как можно заниматься чем-то посторонним, когда играешь спектакль. Но, видимо, у каждого свой шаг к тому Рубикону, который он переходит, включаясь в творческое состояние. Станиславский начинал «проигрывать» жизнь своего героя еще в уборной, в общении с гримерами и портными. Немировичу-Данченко, хоть он и не был актером, чтобы сосредоточится перед ответственным выступлением, надо было только взглянуть на свои карманные часы.

Момент подхода, переключения в образ — это, конечно, сугубо индивидуально и зависит от обстоятельств, традиций, воспитания. Четкое выполнение обязательств, равно как и невыполнение их, поощряется и карается в зависимости от внутренних кодексов театра. В том-то и состоит интерес подобных бесед и встреч, что в них обнаруживаешь совершенно иной подход к делу там, где твое поведение и твои обычаи казались тебе бесспорными.

Один из свободных вечеров я специально посвящаю нашим «Трем сестрам». Хочу, как я уже делал во Франции и Англии, побыть среди зрителей, почувствовать атмосферу зала изнутри, увидеть, как принимается спектакль в Америке. А для этого надо посидеть акт в партере, акт на ярусе, потолкаться в антракте в фоне.

Итак, минут за пятнадцать до начала я, ощущая себя инкогнито и мысленно «плащом прикрывши поллица», слежу, как постепенно заполняется зрительный зал.

В фойе партера звучит американо-английская речь, иногда чистая, иногда акцентированная на русский, итальянский или другой манер. Она перемежается журчанием привычного, но здесь немного непохожего на себя русского языка. На фоне всех этих говоров я чувствую, что русский язык действительно журчащий.

Обычная суета встреч — кто-то о ком-то заботится, сокрушается об отсутствующих Мурочках, Петеньках, задают вопросы, на которые не ждут ответа, слышатся упреки: «Если бы не мхатовцы, мы бы с вами, не встретились еще десять лет». Это уже интересно: МХАТ как объединяющее людей начало, как место свидания разлученных жизнью. Но я и выбрал этот спектакль по тем же причинам: увидеть людей без родины, собранных вместе одним стремлением и желанием.