Ротенберг рассказал, что этот человек прибыл в Америку со своими родными из русской Польши. Они быстро адаптировались здесь и удачно вложили капитал в дело. Когда родители умерли, молодой человек, достаточно образованный, но абсолютно не умеющий вести дела, стал помещать деньги, как ему казалось, в выгодные предприятия.

И, как это обычно бывает с неопытными людьми, в течение двух-трех лет разорился дотла. Пальто, в котором он ходит сейчас,— последнее. Он не попрошайничает, не протягивает руку за милостыней, не смотрит на вас умоляющими глазами. Он просто стоит. Но если вы дадите ему монетку, он возьмет. Некоторые знают его в течение многих лет. И я думаю, что среди сердобольных немало тех, кто принимал участие в его разорении. Деньги, которые он собирает, уходят на шоколад и лекарства. Он очень больной человек и долго не протянет. Лекарства же, которые он покупает, всегда с той или иной долей наркотиков — в Америке это обычное дело. Здесь многие принимают снотворные, болеутоляющие, успокаивающие, тонизирующие. Как ни малы дозы, но они при систематическом употреблении действуют разрушительно.

В этом рассказе о несчастном я ждал новеллы, какого-нибудь интересного сюжета, коллизии. Но простота и обычность, даже банальность судьбы потрясли меня еще больше.

Тот же доктор Ротенберг посоветовал мне посетить ателье художника Нормана Рейбина, находящееся недалеко, возле «Карнеги-холла».

— Посмотрите его картины, а потом я расскажу вам о нем. Только не говорите, что это послал я, скажитесь случайным посетителем.

Я зашел в ателье.

— Что вас интересует? — спросил меня по-английски человек невысокого роста, которого я не очень-то и рассматривал.

Я сказал, что хочу посмотреть картины. Он пригласил меня, и я очень бегло осмотрел несколько полотен, написанных в общем в реалистической манере, может быть, с некоторой долей условности. Задав несколько общих вопросов, я ушел.

Встретившись после этого с Ротенбергом, я сказал, что последовал его совету, но не понял, зачем он меня туда послал.

— А что я там должен был увидеть?

— Ничего особенного, кроме хозяина. Вы знаете, как настоящая фамилия Шолом-Алейхема?

— Да, Рабинович.

— А вот художника зовут Норман Рейбин. Просто я хотел, чтобы вы увидели живого сына Шолом-Алейхема.

— Как жалко, что вы мне сразу не сказали. Я бы разглядел его получше.

— Но тогда бы вы нашли у него какие-то особые качества.

— Пойду еще раз.

— Конечно, если это доставит вам удовольствие.

Я действительно пошел, но не застал художника в мастерской.

Мне кажется, что я уже начинаю понемногу чувствовать Нью-Йорк, его невероятные противоречия. Ведь, по американским данным, в нем живет 10 процентов населения на высшем уровне, 10 процентов — тянется к ним и 80 процентов — трудовой народ. Как же не быть противоречиям!..

Сегодня после «Мертвых душ» я у Шаляпиных. Вчера они были на премьере. Борис Федорович тоже. Он успел вернуться из Италии. Спектакль ему понравился, несколько добрых слов было сказано и в мой адрес.

И вот я снова в этой небольшой квартире. Трапеза в полном разгаре. В Нью-Йорке встреча с Борисом Шаляпиным у нас первая, но до этого виделись однажды в Лондоне, а в прошлом году в Париже. Сердечность отношений возникла быстро и, рискну сказать, взаимно. Нам почти сразу же захотелось перейти на «ты».

Едва я переступил порог, как Борис, всегда шумный, говорливый, возбужденный, пошел мне навстречу, широко раскинув руки. Несмотря на свой небольшой рост, он похож — манерами, широкой размашистой речью — на те изображения Федора Ивановича Шаляпина, которые мне приходилось видеть в имитации и подражаниях. Здесь же я подумал, что особенности рода сказались и на его характере. Дымя сигарой, он повел меня к столу, сердечно приговаривая:

— Дорогой мой, неоцененный Плюшкин…

За столом, в тон хозяину, было оживленно и весело.

Борис представил меня своей сестре Лидии Федоровне — высокой худой женщине с немного острым носом и совершенно итальянским лицом. Не без влияния матери,— подумал я. Она говорила баском курильщицы. Хотя я видел ее впервые, но явился к ней не без сюрприза. Узнав, что я еду в Америку и, наверно, увижу Шаляпиных, моя сестра просила передать «Лиде» книжку — учебник арифметики для третьего класса. И показала на обложке детским почерком написанные слова: «Лида Шаляпина». Чудом сохранившаяся реликвия детства.

Если бы я принес пригоршню драгоценных камней и рассыпал их перед Лидией Федоровной, то она, наверно, не была бы так ошеломляюще поражена. Но старая, пожелтевшая книжка вызвала в ней острое волнение. Бог знает какие воспоминания нахлынули на нее. Но я видел, что она всеми силами старается сдержаться, сохранить спокойствие. Мне даже подумалось, что я допустил бестактность, напомнив при всех о чем-то для нее дорогом. Может быть, следовало отдать ей этот учебник без свидетелей? Но как я мог предполагать, что бесхитростный подарок вызовет столь сильную реакцию…

За столом были знакомые и незнакомые мне люди. Хелчи, счастливая возвращением Бориса, Таня, ее маленький широкоплечий муж и «добрый друг дома», как он был мне представлен, пожилой, очень аккуратный и тактичный архитектор Филипп Лин, выходец из России, живший до оккупации во Франции.

Что это был за чудесный вечер! Мы говорили о многом и больше всего, конечно, о Федоре Ивановиче. Меня очень занимали детские воспоминания Бориса и его сестер. Рассказы, которые хоть как-то связаны с именем Шаляпина, не могут оставить равнодушным.

Я узнал, как он устраивал забавы своим детям в сочельник и приглашал к ним друзей. Мне хотелось запомнить все детали и подробности этих рассказов, но записывать я не мог, у меня не было записной книжки. Просто набросал несколько отрывочных фраз на салфетке.

От детских перешли к более поздним воспоминаниям. Таня рассказала, как Федор Иванович приехали Ригу на гастроли, а русская эмигрантская публика освистала его. Причины этой неприязни я точно не знаю, но, возможно, из-за того, что он не только хотел вернуться в Россию, но и уже делал попытки к этому. Услышав свист, Федор Иванович подошел к самому краю сцены, вложил два пальца в рот и свистнул так по-волжски удало, что покрыл весь шум. А потом в полной тишине сказал:

— Эх вы, и свистеть-то как следует не умеете.

Темы разговоров менялись, а Борис так умел поворачивать и направлять их, что непринужденность обстановки не иссякала. Нам особенно было приятно, что он и не скрывал своей радости от встречи с людьми из России, где у его отца было много друзей, с другом своего детства Павлом Массальским. «Друзья моих друзей — мои друзья» — у людей добрых и душевных это формула жизни.

Мы сидели долго, пока не наступила глубокая ночь. Прощаясь, мы условились с Борисом встретиться завтра утром во время прогулки.

Действительно, на следующий день на углу Пятой авеню мы увидели идущую к нам навстречу его коренастую фигуру.

— Братики, здравствуйте,— приветствовал он нас радостно.— Какая у тебя шапка чудесная! — сказал он, и мне ничего не оставалось, как тут же водрузить ее, словно тиару, на голову Бориса, благо на голове у него ничего не было.

— Ты с ума сошел! — отбивался он.

— Ей-богу, в твердой памяти.

Остаток дней в Америке я ходил в кепке, взятой в театральном гардеробе. Самое умилительное и даже детски-непосредственно было в том, что Борис носил эту пыжиковую ушанку как священный подарок! Даже дома, вместе с нейлоновой рубашкой.

Быть вместе с Борисом Шаляпиным очень интересно, как со всяким талантливым человеком. Я думаю, что он имеет право на внимание не только как сын знаменитого отца.

Борис Шаляпин прекрасный портретист. Известны его портреты дирижера Сергея Кусевицкого, актера Михаила Чехова, писателя Теодора Драйзера. Его неугасимая любовь к России выразилась в ряде портретов советских деятелей искусства — Г. Улановой, Н. Бессмертновой, С. Коненкова.

В 1968 году, когда Борис Фёдорович приезжал в Москву, на вокзале его встречали многие друзья, в том числе и Сергей Тимофеевич Коненков. Увидев теперь в альбоме «Художник Борис Шаляпин» портрет великого скульптора, я понял, как глубоко художник заглянул во внутренний мир этого мудрого человека. В живописи он увлекается темами русского быта, и у меня хранится репродукция его картины, посвященной рождественским праздникам в деревне, присланная им на Новый 1967 год с поздравлениями.

Надо сказать, как благодарно вспоминает Борис Федорович о внимании отца к его занятиям живописью. По его признанию, не только как отец, но и как критик и художник он дал ему чрезвычайно много. Да, это и естественно. Как известно, Федор Иванович был сам талантливым художником. Борис Федорович окончил ВХУТЕМАС, где его педагогами были художники Архипов, Кардовский и В. Шухаев.

Впервые я узнал о нем, как о человеке, от Массальского. С Шаляпиным-художником я познакомился, когда стоял совершенно зачарованный портретом «С. В. Рахманинов у рояля», подаренным автором Бахрушинскому музею. Теперь портрет находится в музее Глинки в Москве. Ему удалось передать на этом портрете момент вдохновения, преобразивший человека. Вы почти слышите необыкновенные звуки, которые извлекают из инструмента пальцы музыканта, застывшие в динамике на этом портрете. Кажется, что музыка звенит в воздухе, окружающем Рахманинова. И нельзя оторваться от глаз великого музыканта, творящего прекрасное.

— Платите мне деньги, ребята,— сказал Борис, торжествуя.— Сегодня был у Рахманиновых, принес им билеты на «Мертвые души». Придут. Трепещите. А мне платите за рекламу.

Известие, что на спектакле будет семья Рахманиновых, взволновало и нас и всех остальных участников спектакля, которым мы об этом незамедлительно сообщили.

Надо сказать, что семьи Шаляпиных и Рахманиновых очень близки между собой. И в дни наших гастролей Борис Шаляпин, как он сам выразился, «выводил с просветительными целями» Рахманиновых на спектакли нашего театра.

Мне, конечно, очень хотелось познакомиться с членами этой семьи, просто пожать те руки, заглянуть в те глаза, которые всегда внимательно и заботливо следили за великим музыкантом. Для меня человек возникает в каких-то тонкостях, подробностях бытового окружения, в интонациях рассказа собеседника, вспоминающего свои разговоры с ним и возрождающего в своей памяти дорогой образ. Меня всегда волнует эта возможность уловить в интонациях и взглядах живых тень ушедших. Но обстоятельства помешали осуществиться этому знакомству.

В дни двух спектаклей грим не сходит с нашего лица до позднего вечера. Естественно, что мы никуда не выходим и «о воли» приносят время от времени «передачу» сидящим в «кулисе сырой». Но проходят суббота и воскресенье, и мы снова возвращаемся к мирской жизни. И в свободные от дел вечера — либо у Бориса, либо у его друзей.

Сегодня, например, мы у Лидии Федоровны. Она преподает пение и сама одно время выступала в концертах. На такую деятельность фамилия накладывает особую ответственность. У них в семье поют все. Ирина Федоровна в молодости прекрасно исполняла русские и цыганские романсы. А Борис Федорович приятным баском поет народные песни из репертуара отца. Это очень похоже, но нисколько не выглядит подражательством.

Сегодня у Лидии Федоровны не званый вечер, не семейное торжество — нет никакой особенной причины,— просто собрались посидеть, поболтать за рюмкой водки, сэндвичем и чашкой чая. К нашему удивлению и радости, мы встречаем здесь нашего старого друга Акима Тамирова. Бывший актер Художественного театра, он теперь видный актер американского кино. Возвращался из Италии после съемок в Филадельфию и, узнав, что мы в Нью-Йорке, пришел. До этого он не раз бывал в Москве, куда приезжал к родным, бывал у нас в театре и у друзей. Какого сложного переплетения эта ткань — ткань жизни, как неожиданно и причудливо сталкиваются в ней судьбы и имена! Тамиров говорлив невероятно, и кажется, своими победами и успехами не прочь покрасоваться. Однако без всякого укора окружающим.

Познакомились мы и с еще одной милой семьей — это Мария и Яков Гарвины. Они переехали в Америку очень давно, задолго до Октябрьской революции. Это уже старожилы, вросшие в жизнь и быт страны всеми «корнями». Во время Великой Отечественной войны их фирма поставляла нам знаменитую тушенку, и Яков был даже отмечен благодарностью.

— Вы буржуй? — спросил я у него шутя.

— Пролетарий,— ответил он серьезно. И в ответ на мое веселое удивление стал развивать оригинальную концепцию: Дюпоны, Рокфеллеры, Форды — вот это капиталисты. Тянущиеся к ним — это просто буржуйчики, а уж потом идем мы, нормальный пролетариат с психологией буржуа. Я снова рассмеялся этой своеобразной градации общества.

Гарвины пригласили нас к себе, посмотреть коллекцию картин Коровина, которой они гордились. Позже мы вместе ходили в галереи Нью-Йорка и убедились, что знания Гарвиным живописи, и в частности русской, далеко не поверхностны. Он понимал картины очень по-своему и глубоко.

Мария Гарвин искусствовед. Мы попросили ее принять участие в качестве переводчицы на наших встречах в Колумбийском университете, и она любезно согласилась.

У кого бы из шаляпинской семьи мы ни бывали — бросался в глаза культ Федора Ивановича в этих домах. У всех пластинки с его известными ариями и песнями, записи концертов и, что особенно ценно, записи домашних бесед и рассказов, любительские фильмы о его повседневной жизни. У Бориса Федоровича эти фильмы сделаны на высоком профессиональном уровне. Из этого всего и возникало ощущение необычной насыщенности их жизни жизнью и личностью Шаляпина.

Как только начались посещения всякого рода творческих учреждений и студий, нам показалось, что в Нью-Йорке душно, и поэтому слова Бориса Шаляпина: «Ребята, други! В первый же свободный день мы едем ко мне на дачу», нас очень обрадовали. Дача от Иыо-Йорка не близко, в штате Коннектикут, но тем интереснее для нас.

И вот мы рассаживаемся в две машины. По мостам выбираемся из города. А мостов здесь не счесть. Есть даже огромный мост под названием «Джон-Джордж Вашингтон-бридж», а второй — поменьше и под ним — называют в честь жены Вашингтона «Марта Вашингтон-бридж». По пути нам показывают здание на Гудзоне, в котором Рокфеллер собирает древности — гобелены и статуи.