Критик «Нью-Йорк уорлд телеграм энд сан» Норман Надел назвал свою статью «Мертвые души ожили». «Первая из четырех пьес,— писал он,— дает богатое многообразие характеров, богата деталями и полна жизненной правды, что и объясняет мировую славу театра… Каждая роль — это откровение, это дар, который нужно внимательно изучать и которым следует глубоко и полно насладиться. «Мертвые души» — это сокровищница актерского мастерства виртуозов…»

Я, конечно, не могу процитировать все рецензии на все спектакли, их было более двухсот. В общем, они повторяют мысли приведенных выше в разных вариантах. Я не делал специального отбора только положительных. Как раз отрицательные могут быть самыми интересными, потому что свежий и пристрастный глаз подметит то, о чем сам и не подумаешь.

В общем, и атмосфера самого спектакля и рецензии сняли то тревожное волнение, которое могло у нас возникнуть вначале из-за кампании в прессе и эксцессов у театра.

Ни возбуждение первых спектаклей, ни радость первой похвалы не могли спугнуть моего здорового сна. Меня тогда еще не смущали ни шум, ни чрезмерные волнения. Даже отходя ко сну, я бестрепетно придвинул к себе телевизор, который обладал способностью разъезжать по комнате, и, погасив свет, решил получить еще одну порцию знакомства с Америкой, точнее, с Телеамерикой.

Увидев на экране трех скачущих ковбоев с дулами револьверов, направленных прямо на меня, и не привыкнув к такому обращению, да еще перед сном, я переключится на другую программу и попал на спокойную и не будоражащую передачу сначала о мозольных пластырях, быстро устраняющих неприятные наросты на человеческом теле, а потом о «прайн» — хорошо упакованной консервированной пище для собак. Ублаженный этими обнадеживающими сообщениями, я заснул и проснулся, когда уде рассветало.

Открыв глаза, я увидел направленное на меня дуло револьвера и прищуренный глаз. На секунду у меня екнуло сердце, но тут же, опомнившись, я понял, что это целился в меня ковбой из другой программы. Неужели они вот так всю ночь стреляют и рекламируют, рекламируют и стреляют? Это особенно удивительно, что ведь и днем не сидят без дела! Я снова покрутил ручки и попал на еще один рекламный фильм. Ну да, так и есть. Рекламировали всё — кремы для лица, торты и обувь, расхваливали какой-то «нью-доун» для мытья головы, и красотка в вечернем платье, демонстрируя флакончик и кокетничая с вами, сообщала, что она моет свои волосы снадобьем только этого названия. Потом показывали подтяжки и дамские пояса, «лучше в мире», и тут же демонстрировали достоинства подтяжек: из окна -надцатого этажа сбрасывался человек, и от самой земли, но не успев ее коснуться, втягивался этими подтяжками обратно в окно. Когда все было ясно из картинок, «пояснения» давались «быстрым» голосом, какой получается, когда на магнитофоне перематываешь пленку в обратном направлении. Вся эта реклама мне показалась более забавной, чем рекламирующей. Но фильмы эти очень остроумно придуманы, и я регулярно смотрел несколько дней подряд рекламно-информационный фильм, который сообщал о новостях политического, социального, эстетического и бытового характера. Вот, например, один из них.

Солидный на вид уборщик комнаты (таких, независимо от возраста, чаще всего называют «бой»,) входил в помещение и начинал вытирать пыль. Время от времени он подходил к притолоке двери и, постукивая по ней, словно будя кого-то, приговаривал:

«— Что-то сегодня миссис заспалась. Ну, ничего, мы можем подождать».

Потом он садился на стул, клал ногу на ногу и снова спрашивал:

«— Что же вы не появляетесь?» — И тогда из норки, расположенной в коробке двери, выходила мышка — игрушечная, но совершенно, как настоящая. Из чего она была сделана и как управлялась — я догадаться так и не смог.

Мышка взбиралась по ноге, достигала колена и становилась на задние лапки. Потом опускалась на все четыре или только присаживалась. А между тем шел разговор двух собеседников — человека и мышки. Разговор велся — и это я считаю самой замечательной находкой — без сюсюканья и кривляний, нормальным голосом и с полной серьезностью. Несовместимость собеседников никак не подчеркивалась. Человек угощал ее тут же собранными со стола крошками, как самой нормальной и обычной едой.

Они говорили на разные темы, которые именно сегодня интересовали американцев:

«— Правда ли, что мэр города Нью-Йорка отказался баллотироваться?

— А почему бы ему и не отказаться, если он не надеется набрать нужное число голосов?»

И дальше шло подробное обсуждение этой и других проблем дня. Потом человек спрашивал:

«— Вы сыты?» — и быстро пускал мышку на стол, где та, продолжая беседу, принималась разглядывать пищу, как бы оглядывали ее мы сами. При этом мышка жила совершенно точно по методу физических действий, прямо как в Московском Художественном театре, и у нее можно было даже поучиться некоторым элементам технологии.

Под конец передачи мышка, уже прощаясь, спрашивала:

«— Нет ли у вас немного стирального порошка «Woolite», стирающего в холодной воде? У меня сегодня стирка, а я пользуюсь только этим порошком. До завтра».

Мне очень нравилась эта форма диалога. Иногда собеседник боя менялся. Появлялась, тоже в натуральную величину, миссис Корова, к которой он обращался «мэм». Она усаживалась в кресло и свои характерные коровьи признаки стыдливо прикрывала копытами. Все это делалось очень серьезно и потому невероятно смешно. Корова вела беседы на бытовые темы и иногда об искусстве:

«— Вы были на выставке…» — и назывался художник, картины которого действительно в эти дни экспонировались.

«— Да,— отвечает миссис,— мне понравилось, за исключением некоторых, излишне формалистических полотен…»

Убаюканный телевизором, я снова задремал и опомнился уже в девятом часу. Поздно! Что я, спать сюда приехал? И, торопясь наверстать упущенное, начал действовать быстро. Несколько телефонных звонков ко мне и от меня — и вот я уже готов для очередных походов.

А сегодня довольно холодно, кажется, даже морозит. Но местные дамы без шапочек и большинство мужчин тоже, только на ушах что-то отеплительное, нечто вроде радионаушников на пружинках. Иногда мужчины нисходят до маленьких шляпок, которые на больших лицах выглядят клоунскими колпачками, это впечатление усиливают перышки, вставленные в ленты. Такие одинаковые колпачки попадаются часто, наверно, мода здесь, как и у нас, что-то вроде ритуала, которому следует подчиняться.

Дамы ходят в легких туфельках и кутаются в короткие шубейки или пальтеца. «Продувные» туалеты не очень в гармонии с кружащимися снежинками. Может быть, неопределенность одежды объясняется тем, что Нью-Йорк расположен на широте Самарканда и Бухары, и если летом тут так же жарко, то зимой глубокие заливы Ледовитого океана охлаждают воздух больше чем нужно.

В большинстве случаев американцы одеты просто и обычно, а у нас на сцене их почти всегда одевают экстравагантно.

Сегодня, я чувствую, что могу уже не только смотреть во все глаза, но и поразмышлять над виденным раньше и теперь. Тем более, что некоторые впечатления начинают повторяться.

В первые же дни мне показалось, что в укладе нью-йоркской жизни есть что-то провинциальное. Несмотря на давящее многоэтажие, изобилие кварталов, стран в стране, какими являются районы Гарлем, Порто-Рико, Чайнтаун, Европейский, несмотря на то, что здесь ООН, громадное количество музеев, Эмпайр стейтс билдинг — стодвухэтажное здание, гигантский порт, пуп Нью-Йорка — Манхэттен, окруженный со всех сторон тридцатью одним мостом, и, наконец, шестьсот тысяч машин, въезжающих в город каждое утро, одним словом, несмотря на то, что здесь все грандиозное и современное.

Побывав в нескольких домах, я все больше убеждаюсь, что здесь, на фоне громад, протекает какая-то архаическая, с моей точки зрения, форма общественной жизни — бесконечные ленчи, коктейли, обеды, ужины. Напоминает наше русское гостеприимство, но оно как-то уж слишком поглощает и хозяев и гостей. Может быть, это следует объяснить тем, что посреди каменных громад человек чувствует себя теснимым, цепляется за прожитое, обжитое и привычное, чтобы сохранить себя в мире гигантов и сверхсильного возбуждения?

Визиты начинают маленечко надоедать и утомлять. И как ни трудно отвечать на приглашения отказом — приходится, ибо приглашают уже не только знакомые, но и знакомые знакомых. Для себя мы решаем ограничиться только кругом друзей шаляпинской семьи. Тем более, что постепенно начинает все больше обозначаться загруженность официальными визитами и представительством Художественного театра в разного рода культурных организациях.

Однако мы не забываем своего намерения знакомиться с новой для нас жизнью во всех ее ракурсах и поворотах.

А так как люди везде, то даже прием пищи может превратиться не только в акт поддержания нашего бренного тела, но и обогащения души.

Я вполне понимаю и даже разделяю стремления европейских гастролеров вкушать хлеб в «Американа», а заодно и понаблюдать, как ведут себя миллионеры, дамы — в одиночестве или в обществе — и как склоняется перед ними услужливый метрдотель, рекомендуя на ушко изысканные блюда, какой-нибудь там мексиканский бифштекс. Мы это тоже видали и едали, хотя для меня лично нет ничего лучше русской кухни, которая не уступает ни по вкусу, ни по обилию названий никакой другой.

Итак, «Американа» — это роскошно. Но мы решили ходить в разные места — и туда, где самообслуживание и где подают официанты, и в солидные рестораны. В русский тянет меньше всего — мы по Франции уже знаем что такое заграничная русская кухня.

Сегодня мы — в самой что ни на есть рабочей и быстрой столовой самообслуживания. И с интересом приглядываемся к сидящим за столиками или стоящим у стойки людям в комбинезонах, к людям с деловыми портфелями, так смачно уплетающими простые яства — «фирменные блюда» именно этого бистро.

Тут же клерки, рабочие строящегося рядом дома, служащие магазинов, молодежь и зрелые люди, старики. Здесь, видимо, каждый находит то, что ему нравится: чечевичную похлебку; бульон с пирожком; бутерброд с сосиской, сооруженный быстрой и опытной рукой; гамбургер, то есть котлету, вложенную в круглую булочку, с правом обильного употребления горчицы; добротный ростбиф, и, конечно, пиво — словом, что угодно, на все вкусы и деньги.

Мне вдруг пришла в голову мысль, что еще совсем недавно я укорял нью-йоркцев за любопытство, с каким они разглядывали нас. А сам-то чем я от них отличаюсь? И решил в своих наблюдениях быть поделикатнее. Но все-таки, как интересно следить за выражением лиц, за весело жующими скулами, быстрыми, короткими беседами и удовольствием передышки. Наверно, здесь много завсегдатаев: недорого и очень вкусно.

Я стараюсь не упускать ни одной детали окружающей обстановки. Замечаю, как время от времени в окно или в дверь заглядывает полисмен-негр, который одним своим баскетбольным ростом может навести порядок.

Беседы здесь не заведешь — жуют быстро, экономя время, к тому же, кроме пива, тут не водится спиртных напитков, тех, что побуждают к красноречию и рассуждениям ни о чем.

Хотя люди, стоящие у столиков, видимо, отдыхали, но ощущалось настроение какой-то стремительности, может быть, от того, что посетители все время менялись.

Вошла женщина с детьми. Удивительно, как везде и всюду мамы одинаковы по манерам, интонациям и беспокойству. Девочка была здорова, а мальчик, наверно, после полиомиелита. (В Америке эпидемия этой болезни была наиболее жестокой, недаром именно здесь нашли от нее средство.) Им уступили место, и женщина все расторопно организовала. Сначала устроила мальчика, а девочку взяла о собой, чтобы та помогла ей принести тарелки с едой. Девочка — младшая, и было трогательно видеть, с каким вниманием следила она за братом и помогала ему. Она вела себя за столом хозяйкой. Сердечность взаимоотношений так и исходила от этой семьи.

Наверно, обстановка этого бистро меняется от часа к часу. В данный момент она деловая, сосредоточенная, напряженная. А интересно, как, из чего рождается ее общий стиль, атмосфера, как говорят в театре, массовой сцены?

Я приглядываюсь и вижу, что каждый человек живет и своем собственном ритме. Один ест торопливо, на ходу, другой вообще заскочил «перехватить», третий солидно заправляется, вероятно, у него впереди еще много часов работы. Я стараюсь охватить всех одним взглядом и чувствую, как переплетаются, но не растворяются эти разные ритмы. И поэтому толпа не производит впечатления хаоса, слипшейся массы, скорее, она стройна, как симфония. У этих людей общее место действия, но разные интересы, разная интенсивность движений, разные внутренние задачи. Каждый отключен от толпы и живет в своем ритме, не заботясь о том, чтобы слиться в общем потоке. Но поток все-таки вбирает его в себя.

Вот как жизнь выстраивает эти массовые сцены! Но обеденный перерыв кончается, пора и нам двигаться дальше. В холле гостиницы ко мне подошел человек, который недавно нам с Блинниковым прокомментировал фигуру «манекена», оказавшегося поэтом.

— Позвольте же представиться.— И он протянул визитную карточку. Я прочитал: «Доктор Джозеф М. Ротенберг».

— Большое вам спасибо за разъяснения. Вы живете в этой гостинице?

— Нет, я являюсь одним из акционеров этой гостиницы. И так как говорю по-русски, меня попросили помочь принять ваш театр. А мне доставляет удовольствие видеть артистов Художественного театра и быть им полезным. Я — адвокат. Если вам нужна моя услуга — не как адвоката, конечно,— я готов.

— Спасибо.

— А если вас действительно интересуют наши безумцы, то я расскажу вам как-нибудь и о причинах этих безумств и познакомлю с человеком, который стоит у входа в магазин «Вулворт» — вы увидите его обязательно, на него нельзя не обратить внимания.

Действительно, через несколько дней я увидел этого человека. Он стоял у дверей магазина в морозную погоду без шапки, в рваном пальто. Шея его была открыта, из-под бархатного воротника выглядывала запонка, стягивающая не очень свежую сорочку. Синие руки он прятал в рукава, а губы что-то жевали. Я думал, резинку, оказалось — шоколад. Потом я увидел, как он время от времени заходит в магазин и покупает его на первом этаже, у стойки с соками и сладостями.