— Да он живой! — воскликнул Блинников.

— Ерунда! Это или рекламное изображение, или автомат,— уверял я.— Мы остановились и бесцеременно начали его рассматривать. И вдруг отшатнулись в смущении. Это действительно был живой человек, с настоящей бородой, но одетый в интригующий костюм. В колчане вместо стрел лежали небольшие аккуратные бумажные рулончики.

— Поэт,— объяснил подошедший к нам человек. Он добавил: — Ему надо сказать: «Дайте мне ваши стихи». Он предложит вам, не отрывая рук от меча, взять свиток и положить мзду. Он стоит здесь каждый вечер и произносит только два слова «возьмите» и «положите». Иногда действительно подходят и берут стихи старого поэта. Другого способа распространять свои произведения он не нашел.

До начала гастролей случилось ЧП.

Актер на сцене должен быть одет и иметь крышу или небо над головой. Снабдить его всем необходимым — забота постановочной части. Бутафория, костюмы, осветительные приспособления — все эти вещественные оболочки спектакля были отправлены из Москвы водным путем непосредственно в Нью-йоркский порт. До Нью-Йорка все прошло благополучно. А о последующей драматический ситуации мне рассказал один из руководителей нашей постановочной части А. Д. Понсов.

Был почти час ночи по нью-йоркскому времени. Для театральных работников не очень поздно, но организм, еще не успевший адаптироваться к новому укладу жизни, постоянно требовал сна. Понсов начал было к нему готовиться, как раздался телефонный звонок: «Сол Юрок срочно просит вас на совещание». Оказывается, и у них бывают ночные бдения. Но что могло случиться? В недоумении Понсов бросился в кабинет Юрока и услышал его вопрос:

— Нет ли у вас в театре второго экземпляра костюмов «Мертвых душ»? Хотя бы для первых спектаклей?

Встревоженный Понсов попросил объяснений. Оказалось, что судно, на котором прибыли наши декорации стоит на очень дальнем рейде, а в порту забастовка докеров. Она продлится еще несколько дней и в ближайшее время выгрузить судно не удастся.

— Очень возможно, что первые спектакли придется играть в сукнах и «ан фрак»,— заключил Юрок.

Понсов сказал ему, что если даже и есть второй экземпляр костюмов, он не уполномочен решать такие сложные вопросы, придется подождать приезда директора театра. На что Сол Юрок решительно сказал:

— Ладно, будем принимать меры. Попробуем добиться этого другим путем.

Он начал действовать, не теряя ни минуты. Обратился к бизнесменам, по-видимому, относившимся к нему с уважением, с просьбой, чтобы они решили это затруднение в конгрессе. Конгресс постановил: отправить судно в Филадельфийский военный порт, где его разгрузят солдаты. Вся процедура передислокации продолжалась пять дней. В день нашего приезда Понсов с помощниками и переводчиками на машине отправился в Филадельфию. Их встретил маленький человек, которого приняли за агента фирмы перевозок. Но это оказался сам владелец громадного парка трехосных грузовых фур. Его рабочие погрузили оформление каждого спектакля в отдельный грузовик.

Конечно, это рассказывать легко и быстро, но я представляю, сколь мучительно было состояние Понсова и его помощников, когда они должны были сами провести это предприятие, да еще в чужой стране. Самое интересное, что вся эта процедура осуществлялась по телефону, И вот тут поразило его всемогущество слова «договоренность».

Выяснения всякого положения могут длиться часами, а иногда и днями. Тут будут горячие споры, столкновения упорства, отказов, возражений, доводов, доказательств, порой обид и обвинений. Но с того момента, когда достигнута словесная договоренность, все выполняется точно и четко. Слова «Я этого не говорил» — теперь исключаются. Иначе вы потеряете свой деловой престиж. Словесные обязательства двух сторон являются деловыми обязательствами для каждой.

Как бы в подтверждение этой четкости декорации прибыли в Нью-Йорк в последовательности, предусмотренной репертуаром.

Наконец наступил день первого спектакля.

За некоторое время до начала я устроился недалеко от входа, чтобы наблюдать театральный съезд. К театру ведут две улицы — Пятьдесят пятая и Пятьдесят шестая, для обозрения я избрал серединную точку.

Бесшумно подкатывали машины и замирали, пока из них не выходили наши будущие зрители. Я разглядывал их с любопытством и вниманием. И вдруг среди общей оживленной суеты заметил молодых людей, которые вручали прибывающим какие-то листочки. (Позднее я узнал, что это члены профашистской организации «Клуб молодых республиканцев».) Кто-то брал их, не задерживаясь, и совал в карман, кто-то тут же бросал на землю. В этом отношении американцы несколько бесцеремонны и не особенно следят за состоянием улиц.

Я подумал было о необычайной оперативности нашей гастрольной дирекции, так быстро отпечатавшей рекламу. Но вскоре убедился, что к дирекции это не имеет никакого отношения. Поднял один из листков и прочитал: «Не посещайте этого театра. Этим самым вы поддерживаете коммунизм».

Вдруг я заметил, как один американец взял листовку у одного, у второго, у третьего. Вот, подумал я, цепная реакция. Сейчас наберет и будет раздавать дальше. Но он неожиданно смял в комок все эти бумажки и бросил в лицо этому, с позволения сказать, пропагандисту. Разумный человек.

Первый спектакль начинался в семь часов вечера. Последующие шли, так сказать, по скользящему графику. А скользил он в зависимости от дневных приготовлений. Спектакли начинались и в 8 и в 8.15, а дневные (обычно шел один и тот же днем и вечером) — в 2.30 в субботу и воскресенье. Это удобно для постановочной части: не надо переставлять декорации, и мы должны были согласиться, хотя это и противоречит творческим законам Художественного театра. Как говорит турецкая пословица: «Если попадешь в царство одноглазых — закрой один глаз».

Для синхронного перевода маленькие транзисторы, чем-то похожие на ложки, можно было получить при входе.

Актеры, занятые в спектакле, давно уже за кулисами. Им помогают наши и американские одевальщики. Кроме милой негритянки к нам приставлен еще и одевальщик, солидный господин в ярком жилете, цвета которого менялись каждый день, очевидно, для того, чтобы его можно было легко распознать. На втором спектакле мы уже поняли, что он не отличает пуговицу от пряжки и фрака от мундира, даже при обстоятельном объяснении и демонстрации, что есть что. Было очевидно, что это далекий от портновского дела человек. К тому же он усиленно скрывал свое знание русского языка. «Жилет» усердно нес среди нас ту службу, ради которой оффис выдвинул его на пост театрального портного. Что ж, ничего не поделаешь: служба есть служба.

Конечно, каждый раз, особенно на первом спектакле, мы с напряжением прислушиваемся, сидя в наших уборных, к передаваемому по радио дыханию зрительного зала. Кроме зрителей тут масса корреспондентов, чуть ли не от двухсот газет разных штатов, которые будут печатать отзывы о спектакле и разнесут по стране впечатления о Московском Художественном театре. И мы почти физически ощущаем великую ответственность.

Конечно, больше всего нас беспокоит степень доходчивости русского колорита спектакля, необычного для американского зрителя, степень воздействия живописного и насыщенного гоголевского слова и, конечно, самого образа спектакля, созданного Станиславским.

Странное дело, театры других стран, гастролируя за рубежом, заботятся об успехе в самом прямом и нормальном смысле. Для них зритель монолитен. Мы же еще должны обязательно помнить, что в зале существует некий рассеянный слой зрителей, которые и нас воспринимают по-особому. Это дополнительная нагрузка на нервную систему, потому что кроме обычного зрителя мы прислушиваемся еще и к этим, бывшим, ожидая от них какой-нибудь каверзы, непрерывно споря с ними и доказывая их неправоту…

Наконец, прозвучали гимны Советского Союза и Соединенных Штатов Америки. Первый гастрольный спектакль начался.

А потом были бесконечные вызовы, радующие нас как свидетельство подлинного успеха.

Вопреки правилам, существующим в Москве, здесь допускается посещение кулис после спектакля, и мы обязаны этому подчиниться. С разрешения Юрока к нам приходят актеры, литераторы, общественные деятели. Их представляют, мы пожимаем руки.

Мы выходим из театра. Нельзя оставаться спокойным, когда видишь сотни протянутых фотографий и программ с просьбой об автографе. И начинаешь подписывать, подписывать, подписывать. И вдруг чьи-то умоляющие глаза:

— Напишите что-нибудь.

— Кому я должен написать?

Вот тебе и раз! — Маше Зарудиной, Лене Скворцовой. Она еще так молода, что хочется написать «Леночке», американской Леночке Скворцовой.

Я оглянулся и увидел своих товарищей, которые, стоя в разных углах, усердно, но легко, как конфетти, разбрасывали свои подписи. Я поймал себя на мысли, что повторяюсь, фразы автографов начинают звучать банально. А в эту минуту хочется быть особенно духовно чистым, и в каждую надпись, как бы ни была она однотипна, вкладывать как можно больше сердца.

Вернувшись домой после спектакля и банкета в честь начала гастролей, в вестибюле гостиницы мы нашли первую рецензию в газете «Нью-Йорк таймс». Чертовская оперативность!

Развернув многостраничную «Нью-Йорк таймс», мы узнали, что думает о нас наш самый быстрый критик. Переводчица читает статью с листа, и каждый с нетерпением ждет упоминания своей фамилии, ибо, как заметил Горький, «актеры и литераторы самолюбивы, как пуделя». Говард Таубмен назвал свою заметку «Вечно живые «Мертвые души» и в ней писал: «Само имя Московский Художественный академический театр имеет магическую силу. Во время своих первых выступлений в Соединенных Штатах сорок два года назад труппа театра играла с такой простотой, естественностью и слаженностью ансамбля, которые для американцев были откровением и оказали на наш театр огромное влияние.

Один русский, побывавший недавно в США, признался, что младшее поколение любителей театра смотрит на МХАТ как на что-то вроде музея. В Советском Союзе ощущается сильное тяготение к новым идеям и современной сценической технике, а любители театра ищут свежих направлений и современных стилей. Однако для нас, американцев, этот музей является именно тем, чего нам не хватает, и мы рады увидеть старые спектакли все в том же блестящем исполнении. (Яркая иллюстрация того, что всегда будет принадлежать этому музею,— спектакль «Мертвые души».)

Владимир Белокуров вызывает ощущение, будто сам Чичиков, живой хитрец, сошел со страниц поэмы Гоголя. Чичиков с его деликатной внимательностью и щепетильной учтивостью — благовоспитанный баловень общества. Однако глаза его беспокойно бегают и губы собраны в тонкую вытянутую линию. После того как Чичиков снискал расположение любезного дородного губернатора — Виктора Станицына — и наиболее уважаемых людей из его окружения, содержание пьесы сводится к тому, что начинают совершаться сделки о продаже мертвых душ. Актеры Московского Художественного театра обращают эти моменты в полные комедийной гиперболы сцены.

Собакевич Алексея Грибова громаден, шарообразен и волосат, как хитрый медведь. Вместе с Белокуровым они начинают восхитительно-забавную игру: что следует передать раньше — деньги или расписку.

Дюжий и буйный Ноздрев Бориса Ливанова — это расточитель, который неожиданно меняет дружеское расположение на враждебность. Скупец Плюшкин Бориса Петкера показан чудаковатым с комедийных позиций, но с оттенком грусти. Анастасия Зуева великолепна в роли старой помещицы Коробочки, сгорбленная поза которой делает ее похожей на громадный чехол для чайника.

Те, кто не знает русского языка, смогли пользоваться транзисторами и слышать точный перевод. Но если вы знакомы с поэмой Гоголя или хотя бы потрудились прочитать текст пьесы, то остальное уже забота актеров театра. Образы XIX века типичны и вечны, и наши гости показали их так, как это подобает блестящим актерам».

Чтобы понять некоторые полемические тонкости этой статьи Таубмена, надо сказать, что еще задолго до приезда Художественного театра театральные рубрики многих американских газет посвящались вопросам его творчества. Некоторые из них носили пессимистический характер, в них часто намекалось на бесперспективность в жизни театра, говорилось о творческом тупике, о традиционности, которая превратилась в статику, иногда употреблялось даже слово «затхлость», а чаще всего «музейность». Статья Норриса Хоттона, например, опубликованная до нашего приезда, была озаглавлена «Нищета и богатство советского театра». Белогвардейская газета «Новое русское слово» поместила статью под названием «Скованный традиционализм».

Как видим, Говард Таубмен не согласен с такой точкой зрения и, на мой взгляд, достаточно убедительно опровергает ее в своей статье. Отношение к Художественному театру как к театру современному, говорящему о насущных жизненных проблемах, мы нашли и в других рецензиях на наши спектакли.

В той же «Нью-Йорк тайме» критик Солсбери, очевидно, не очень глубоко знающий творчество Гоголя, но тоже удивленный спектаклем, написал: «Нью-йоркцы, наблюдая за Чичиковым, воспримут спектакль как своего рода версию дела Билли Сола Эстеса». Признаюсь, для нас самих было неожиданностью, что наш спектакль можно так тесно связать с современностью. Вот тебе и музейность! Это опровержение тем более ценно, что, судя по заметке, Солсбери не ставил его своей целью.

Таубмен и Солсбери не были единственными.

«Мертвые души» — это спектакль с живой душой. Это прекрасное активное представление, которое придало большую значимость сцене — раздвинуло стены театра и преподнесло зрителям богатство комедии,— писал Боултон в газете «Морнинг телеграф».— Перед нами предстала радующая мастерством труппа, каждый участник которой безупречен».

В «Джорнел америкэн» критик Джон Макклейн нашел, что «Мертвые души» исполнены большой труппой актеров, изобилующей «звездами». Это целиком, очаровывающее зрелище. В каждом эпизоде есть роль для актера-«звезды». И трудно сказать, кто из них более выдающийся актер, настолько талантлива эта труппа».