Пока мы обсуждали этот вопрос, к нам как нельзя более кстати присоединился Сергей Капитонович Блинников, человек необыкновенного, жизнепрославляющего юмора. Голой бритой головой он всегда был похож на самого усатого запорожца в картине Репина, хотя усов, собственно, не было, но их вполне заменяли брови, «по-усиному» пышные. Он подошел как раз вовремя: издалека на нас нацеливался маленький человек в длинном пальто и лыжной шапочке.

Оставив в стороне возвышавшуюся над ним спутницу в прекрасном каракулевом манто, он приблизился с осторожной, извиняющейся улыбкой. В глазах не было миролюбия, наоборот, в зрачках светилось легкое ехидство. Он говорил или, лучше оказать, верещал каким-то пискливо-хрипатым голосом:

— Судя по всему, дорогие господа, вы из Художественного театра.— В слове «Художественный» он подчеркнуто произнес стоящие рядом буквы «н». И, глядя на наши пыжиковые ушанки, добавил: — Вы совсем не похожи на артистов.

— Почему вы так судите? Что, должна быть какая-нибудь униформа?

— Да нет, я просто так. У меня ведь в Художественном были друзья. Василия Васильевича Лужского знаете? Владимира Федоровича Грибунина? Они бывали у меня. Я жил на Кудринке. Был директором…— и он неразборчиво произнес два связанных дефисом слова, что-то вроде Рязано-Уральской или Урало-Каспийской — я просто подбираю названия по созвучию — дороги.— А вот теперь живу здесь. Честно говоря, пришел посмотреть на вас. У нас с женой и билеты уже есть.

— Ну что ж, это очень приятно,— кто-то из нас ответил ему спокойно.

Может быть, это послужило для него сигналом? Он отошел на два шажка, оглядел нашу группу оценивающе, как фотограф, и, снова приблизившись, весомым тоном сообщил:

— А вот мой брат — я фамилии не произнесу...

— Нет, нет, пожалуйста…

— Он пишет, что в уборную в калошах ходит.

— Ну что ж, дело вкуса.

И вдруг он еще ближе подошел к нам и доверительно-вопрошающе взмолился:

— Скажите мне, только честно, правду скажите, жить там можно?

От такого вопроса мы немного опешили. Но Блинников не растерялся. Импозантный, толстый Блинников снял свою почти боярскую шапку, обнажил большой блестящий шар головы, сложил персты христианской щепотью и, осеняя себя широким, размашистым крестом, произнес:

— Вот вам крест святой — можно! — и демонстративно поклонился в пояс.

Человечек вэвизгнул и отскочил от нас как ошпаренный, как черт от ладана, и, истерично крича: «Не верю! Не верю! Не верю!» — как-то боком-боком убежал.

Чего же он ждал? Наших прочувственных слез? Сожалений? Жалоб? Вздохов? Жалкий чудак! А ведь этот типчик, типишка — он тоже будет нашим зрителем. У него уже и билеты есть. Но надо обязательно запомнить выражение его лица и интонацию его крика, полного жалкой и бессильной злобы. Вот как может выражать себя ненависть. Мне даже показалось на миг, что из лыжной шапочки выглядывает голова змеи. Он вовсе не показался мне смешной фигурой, скорее, драматической. Существо, гибнущее в путах собственной ненависти. А интересно бы сыграть такого! Мне, пожалуй, таких еще играть не приходилось.

Настал час нашего визита к Шаляпиным. Мы пошли пешком. Пятая авеню, шестая… Шестая авеню — это единственная в Нью-Йорке улица, которая теперь имеет словесное название — «Америкен». На ней производились ремонтные и строительные работы. Был вырыт длинный широкий котлован, кажется, для метро. Но нигде ничего не было огорожено и движение не прерывалось. Траншея была заложена громадными толстыми балками, ровными, как пол. И по ним спокойно шли самые тяжелые машины, вплоть до автобусов.

…Нас встретила темноволосая стройная женщина в очках. Это была Хелчи, жена Бориса Федоровича. Она расцеловалась с Массальским. Познакомившись с нами, сразу же взяла такой тон, что мы почувствовали себя давними и близкими друзьями. Она говорила по-русски. Вот что значит преданность и любовь! Настоящая американка, Хелчи до своего замужества не знала ни одного русского слова. Но став женой Бориса, из уважения к нему и его друзьям — а их у него много, и хороших! — она выучилась говорить по-русски. Говорила она, естественно, с большим акцентом, иногда бросала такие слова, которые не каждая дама отважится произнести. Очевидно, Борис иногда в шутку объяснял ей некоторые понятия остроумно, но не совсем точно. Путая падежи, мужской и женский род, она очень смешно конструировала фразы, и это придавало ее речи пикантность.

Она сказала, что дала телеграмму Борису и тот обязательно приедет, чтобы повидаться с другом. Кроме того, она пригласила Таню, Татьяну Федоровну (сестру Бориса), и та должна скоро приехать.

— А глоток вина, я думаю, не будет вам помешкой.

Мы говорили о разном и о многом, рассматривали на мольберте незаконченный портрет чудесной девушки, дочери актера Гарри Купера.

Наконец раздался звонок…

Вы когда-нибудь присутствовали на встрече людей, не видевшихся десятилетиями. Мне доводилось. Не часто. Но каждый раз мое сердце разрывалось на части.

Павла Массальского с детьми Федора Ивановича Шаляпина — Борисом, Таней, Ириной и Лидией — связывала отроческая, юношеская дружба. Общие первые увлечения, ухаживания, гимназические балы, вальсы, мазурки, серпантин, игра во «флирт» — все это с годами исчезает из жизни, хотя придает воспоминаниям романтическую взволнованность. Но ведь безусый гимназистик превращается неминуемо в солидного, дородного человека, который прожил годы и годы своей особой жизнью, несущего на себе отпечатки прошлого. И как странно со всем этим грузом лет предстать однажды перед глазами юности, а ведь только этими глазами и смотрят друг на друга школьные друзья.

Я чувствовал волнение Павла: какой увидит он девочку Таню и каким девочка Таня увидит его. А, может быть, мне это только показалось, и этот вопрос больше волновал меня, чем Павла.

…Итак, раздался звонок, и Хелчи сказала:

— Это пришел он. Таня.

В комнату вошла Таня, Татьяна Федоровна, со следами прежней женской приятности. Низковатым голосом сказала общие приветственные слова. Наблюдая украдкой эту трогательную и теплую встречу, я, если признаться, маленечко прокашлялся и торопливо выпил глоток вина, чтобы смягчить легкий спазм в горле.

После нескольких общих фраз все деликатно отошли, чтобы не мешать им унестись к особняку на Новинском бульваре, к беззаботному хохоту юности, ибо не могли участвовать в бесконечных: «А ты помнишь?» — и не мешать грустным ноткам, которые окрашивали их воспоминания.

Мы беседовали с Хелчи, но что-то во всех нас прислушивалось к беседе на диванчике.

Наконец гости осознали, что наступил час, когда их можно будет назвать назойливыми. Хотя Хелчи с этим не согласилась, мы попрощались. Откровенно говоря, нам было хорошо и уходить не хотелось.

Однако главная цель приезда в Америку не визиты, а спектакли. Тем более, что американские зрители в ожидании — они неплохо подготовлены Солом Юроком. Его реклама убедительна и серьезна. Он чрезвычайно много сделал для популяризации советского искусства. Гастроли в Америке наших крупнейших музыкантов, танцевальных ансамблей, «Большого балета» — все это дело его рук.

Первым русским театром, посетившим Америку, был как известно, Художественный театр. Но это было давно, свыше сорока лет назад. И вот снова «Сол Юрок представляет Московский Художественный театр» — так значилось в маленькой афишке, со специальным бланком для заказа билетов.

Фирма Юрока — одна из самых крупных и уважаемых, ибо она умеет отбирать в мировом искусстве самое главное и интересное.

У входа в «Сити-сентр-тиэтр» много фото — сцен из наших спектаклей и портреты актеров. На стендах скромные, не кричащие афиши сообщают о днях спектаклей. Мы начинаем «Мертвыми душами». Это чрезвычайно важно — чем открыть гастроли. И «Мертвые души» удовлетворяют всем, как теперь модно выражаться, параметрам. Во-первых, это глубоко русское произведение, и оно поставлено Станиславским, а его имя для любителей театра в Америке чрезвычайно весомо. Тут существует даже «Дом Станиславского». В нем русские театральные деятели, по разным причинам жившие и живущие в Америке, пропагандируют его систему, его метод. Многие сейчас уже ушли из жизни, оставив литературные труды. Имели свои школы-студии Р. Болеславский и несколько своеобразно претворявший в своем искусстве метод Станиславского М. Чехов, а Мария Успенская, или, как здесь ее называли, Маруча Успенская, была главным пропагандистом метода Станиславского в Голливуде.

Несколько позже в доме одного из друзей Бориса Шаляпина я увидел бывшего руководителя театра «Олд Вик» Тирона Гатри, который в это время был уже главным режиссером театра его имени в городе Метрополисе в штате Миннесота. Ирландец по происхождению, он был очень высокого роста и внешне похож на генерала де Голля.

Тирон Гатри много ставил Чехова. Высоко ценит его и сегодня. О своей жизни в театре он написал большую книгу. У нас завязалась с ним беседа об искусстве МХАТ, и он высказал мысль, характерную для театральных кругов Америки.

— Считается, что в искусстве Художественного театра появилась некоторая музейность. Не знаю, как у вас, но в условиях сегодняшнего развития театра Запада «музейность», например «Вишневого сада» или «Мертвых душ», просто необходима для нормального развития театрального искусства и здесь и в Англии. Ибо глубокое проникновение в суть человеческой натуры и совершенное, гармоническое сочетание актерских индивидуальностей (думаю, что под этим он подразумевал ансамбль.— В. П.) сегодня и всегда будет главным в искусстве театра.

В этих словах я почувствовал единомышленника, который понимает, насколько опасен для театра формализм.

Не случайно и Юрок и наше руководство быстро пришли к единому решению — начать «Мертвыми душами».

В Нью-Йорке принято большие гастроли проводить в театрах Бродвея и Сорок второй улицы. Это своего рода театральный район города. Здесь сосредоточено большинство зрелищных предприятий. Театр же «Сити-сентр», в котором будем играть мы, совершенно от них оторван и находится в центре города, на Пятьдесят пятой улице.

Театр не имеет постоянной труппы, и в нем проводятся гастроли оперных, танцевальных и мюзик-холльных ансамблей. Зрительный зал насчитывает три с половиной тысячи мест. Для драматического спектакля — это огромное помещение. Договариваясь о месте гастролей, мы, честно говоря, сомневались в целесообразности проведения их именно в этом помещении и высказывали претензии, что деловая, коммерческая сторона, понятная для предпринимателя, может снизить художественный авторитет театра. Разве годится такой зал для мхатовских спектаклей и, в частности, пьес Чехова?

Наступили рабочие дни, и мы начали на практике осуществлять свои задачи. Понедельник в театре издавна считается невезучим днем. (Недаром в МХАТ он отдан отдыху.) Но теперь забыв все приметы, мы начали нашу подготовку в понедельник. С утра прошли репетиции световых монтировок и некоторых технических средств.

На американской сцене не приняты поворотные круги. И наш накладной круг был специально изготовлен в Америке, а рабочим сцены пришлось приводить его в движение вручную. Это сооружение несложное, но действовать оно должно точно и мягко, особенно важно уловить ритм поворота, чтобы не затягивать чистых перемен. Американские рабочие сцены освоили эту машинерию очень быстро, и на первой монтировочной репетиции все шло уже в нужном темпе.

Я заметил еще во Франции, что рабочие сцены быстро сближаются между собой. У них легко устанавливаются самые теплые взаимоотношения и взаимопонимание. Даже не зная языка друг друга, они быстро вырабатывают какой-то новый, специальный язык и отлично управляются с ним. А старые мхатовские рабочие умеют везде сразу же установить уважительное отношение к своему делу, к сцене, соблюсти ту особую мхатовскую тишину и обстановку, которая сопровождает обычно наши спектакли, и, главное, умеют внушить все это своим новым коллегам, внушить, что они являются важными участниками творческого процесса, протекающего на сцене.

Вечером 1 февраля состоялась генеральная репетиция картин «Вечеринка», «Бал» и «Ужин». Это очень тонкие и трудные для исполнения сцены, поистине гениально решенные Станиславским. Особенно сцена бала. Она построена на нескольких репликах, танцах, шуршащих невнятных фразах. Ее выразительность и четкость зависят от внимания и искусства актеров. Каждый взгляд и каждое действие здесь имеют большое значение.

Так как обычно в гастролях участвуют не все актеры, то в эти сцены вводятся новые исполнители, независимо от их ранга и положения в театре,— те, кто может совместить роль в массовке со своей собственной ролью. Борис Смирнов выступает в роли чиновника и ведет линию ухаживания за танцующими дамами. Кторов изображает какого-то старого, обветшалого отставного. Степанова — важную даму, принятую у губернатора. Зуева, отыграв Коробочку, выходит трясущейся старушкой, а Плюшкина в моем изображении сменяет важная и горделивая статская личность.

Не подумайте, что вводы эти производились наскоро, нет, они сделаны еще в Москве со всей мхатовской тщательностью. Поистине трогательно то старание, с каким актеры готовят эти маленькие роли. В этом чувствуется и эстетическое удовольствие и уважение к труду Станиславского.

На репетицию к нам одни пришли, чтобы увидеть предварительную мхатовскую работу, другие — с деловыми целями. Очень много приглашений на встречи и беседы в Колумбийский университет, в Академию театрального искусства, в студенческие организации, в театральные общества, в театральные профсоюзные организации, на просмотры в школах-студиях — все это в дальнейшем заполнит нашу и без того чрезмерно уплотненную жизнь.

Пока же в свободные вечера мы продолжаем изучать жизнь улицы. На углу, у дверей закрытого магазина, стоял рекламный манекен. Он изображал человека с большой бородой, в шапке, чем-то похожей на шлем с забралом, в костюме не то охотника, не то рыцаря. Он стоял, опершись на высокий, почти до подбородка, меч. На поясе у него висел колчан для стрел. Стеклянные глаза, казалось, смотрели в одну точку. Возвращаясь, снова увидели это изваяние, но поза, как нам показалось, несколько изменилась. Это привело нас в необычайное изумление, даже страх.