Пересев в Амстердаме с нашего самолета на голландский авиакомпании «KLM», мы перелетели через океан. Кроме всех прочих впечатлений меня очень занимало конкретное ощущение разницы в восемь часов. Но пока временной эффект никак не дает себя знать. Мы спокойно сидим по трое в ряд, а каэлэмские стюардессы и стюарды кормят нас всякими яствами так старательно, словно мы летим для того, чтобы есть. Или они хотят компенсировать нам всякую другую жизнь, которой мы сейчас лишены?

В маленький промежуток между двумя «принятиями пищи» интересный молодой стюард призвал нас ко вниманию. Увидев, что мы сама сосредоточенность, он показал нам светло-оранжевый жилет и сообщил, что это на случай аварии самолета во время полета над океаном. Не знаю, как у других, но у меня, как только представил себя в этом жилете плавающим в Атлантическом океане,— до него еще надо «допадать»! — у меня засосало под ложечкой. Между тем стюард продолжал инструктаж:

— Жилет надо надеть на себя,— он тут же продемонстрировал, как это делается,— вот эту,— показал какую,— трубочку взять в рот,— продемонстрировал и это,— и подуть в нее. Жилет постепенно надуется. Эти подушечки расправятся уже на воде. А вот этим,— опять демонстрация,— затыкаются уши и т. д. и т. п.

Показы были четкие и даже выразительные, непонятно было только одно: как осуществить все это при надобности. Хоть я и привык действовать в самых разных «предлагаемых обстоятельствах», все-таки не представляю себе, как, кувыркаясь в воздухе впервые в жизни — а значка ГТО у меня нет никакой ступени,— полуживым от страха, одновременно брать в рот трубочку и надувать жилет, да еще затыкать уши, и как, наглотавшись воды, в полусознательном от паники состоянии вынимать специальный пакетик с порошком и, как бы присаливая пищу из самого себя, посыпать вокруг порошочком от акул. Я допускаю, что и оранжевый цвет, и надувной жилет, и антиакулин — вещи безотказные. Но думаю, что они больше годятся для утешения, для отвлечения внимания, для поддержания духа.

А вот оно, это таинственное исчезновение времени. Мы вылетели часа в три по среднеевропейскому, а прибыли в Америку в четыре часа дня по местному времени. Значит, в пути мы были всего один час. Куда же пропала ночь? Впрочем, она не исчезла из нашей жизни безвозвратно: нам ее «отдадут» на обратном пути.

По дороге с аэродрома в Нью-Йорк попадаются сооружения, которых я никогда не видел. Например, трехэтажные эстакады, выводящие с аэродрома, по которым машины мчатся по трем разным направлениям. Не успели мы съехать с эстакады, сразу, как memento mori,— кладбище. И зачем оно здесь, так близко около аэродрома? В моих дорожных записках значится «унылое кладбище». Почему именно унылое? Разве бывают жизнерадостные? Может быть, особенно унылым оно показалось из-за тесноты, из-за густоты могил — кресты самых разных форм и цветов так и лепились один к одному. От печальных мест скорей подальше! Но едва мы миновали это кладбище, как наткнулись на другое — кладбище машин. Разноцветная свалка из остатков «роллс-ройсов», «крейслеров», «фордов».

Наконец, вдали постепенно возникает город. Отель «Веллингтон» находится на Седьмой авеню. Но так как здесь одностороннее движение, то подъехать к нему не просто — надо совершить множество объездов. Сейчас это даже неплохо — в первые минуты всегда хочешь увидеть побольше улиц.

Мой номер оказался на двадцать втором этаже. С такой высоты вниз я еще никогда не смотрел. Не удержался и выглянул. В феврале день хоть и прибавился, но темнеет все-таки еще рано. Внизу, на улицах, горели фонари, но увидеть что-либо конкретное было невозможно. Поэтому нечего рассиживаться у окна, даже и на двадцать втором этаже. Скорее на улицу, услышать ее шум, увидеть ее людей, уловить ритм их жизни.

Отойдя от отеля, мы с одним из моих товарищей повернули наудачу и вскоре оказались у здания прославленного на весь мир «Карнеги-холла». Прекрасный угловой дом. Почему же владельцы хотят его разрушить? Об этом было напечатано в наших газетах. Ну, допустим, построят новое, современное здание, но ведь это будет уже совсем не то. Выветрится дух истории. Десятки лет здесь славились имена замечательных артистов. Жалко, просто очень жалко, если его не будет.

Может быть, стоя у «Карнеги-холла», я и вступил в мир американских противоречий. В этой стране многие просто страдают от отсутствия традиций, древностей, старины и покупают ее в разных странах. Приобретают даже замки, так сказать, на вывоз. А свое — разрушают.

Но хватит смотреть на камни. Посмотрим на людей. Мы столько читали об американцах! Интересно, какие они на самом деле?

В нашем, театральном, представлении американец — это значит ноги выкладываются на стол и короткие отрывистые фразы прерываются возгласами: «хеллоу» и «о’кэй!», это снующие и никого не замечающие люди, живущие в каком-то бешеном ритме. Но в этот первый вечер я увидел обыкновенных людей, живущих каждый в своем ритме, идущих спокойно и размеренно, иногда устало, наверно, после утомительной службы.

Стоит ли описывать Бродвей, он описан и переписан — и все верно: и людей много, и реклама сражает вас с непривычки своей пестротой, и много машин. А люди — самые разные, даже вот нищий с собакой. На шее у него копилка, а собака как будто приклеилась к его ноге и ведет своего друга по давно привычной дороге. Кто-нибудь скажет: «Ну вот, сразу с нищих начал!» Но это контраст, и он бросается в глаза.

А приятно все-таки вот так беззаботно шататься по чужому, незнакомому городу. Но не бойтесь, мы не собьемся с пути истинного — сегодня у нас единственный, может быть, вечер, когда мы можем, не торопясь, просто побродить по улицам, на которых, несмотря на поздний час, открыты магазины. Позже мы узнали, что некоторые маленькие магазинчики не закрываются здесь даже ночью, и вы можете осуществить идею покупки чего-нибудь, осенившую вас, в любое время суток. Не знаю, часто ли осеняют подобные идеи американцев по ночам, но сама уверенность, что вы можете купить необходимое, когда это нужно, удобна и успокаивающе.

Первое наше впечатление: на углу дома Рокфеллера стояла женщина с цветами в руках. Она кому-то подмигивала и посылала воздушные поцелуи, очевидно, возлюбленному. Все было бы ничего, даже поэтично, если бы ее глаза не были устремлены на тридцатый этаж, с которого при всем желании не только подмигивающий глаз,— человека различишь с трудом. Какое тяжелое впечатление. Надо переключить внимание. Ага! Вот это зрелище уже веселей.

Во дворе этого же дома мы увидели, как на маленьком катке обучались катанию, наверно, местные жители.

А тренером был человек, одетый почему-то в ливрейный костюм. Говорят, на этом катке можно увидеть и самого Дж. Рокфеллера.

После утомительного дня, и даже в Америке, как не почитать на сон грядущий. Но кроме Библии и телефонной книжки в номере ничего для чтения обнаружить не удалось. И в эту первую американскую ночь я заснул о Библией в руках. Правда, усталость не дала мне возможности добраться до последней страницы этого фундаментального труда, я заснул на третьем слове первой главы книги «Бытия»: «В начале сотворил бог…»

По описаниям и рассказам, Америка самое шумное место на земле. Странно, я проснулся в абсолютной тишине. Что бы это значило? Слишком рано? Или это эффект двадцать второго этажа — сюда вряд ли долетит шум. А-а, сегодня же воскресенье…

Так как наше пребывание в Америке — гастроли, а не туристская поездка, то ни под каким листком нас не ждал ни стол, ни дом, и первая наша забота с утра — найти место, где можно будет быстро и без хлопот принимать пищу.

— Не завернуть ли сюда,—предложил я спутникам, но, сложив большие белые буквы в слово «Американа», вспомнил предупреждение, что это один из самых дорогих ресторанов при самой дорогой гостинице.

Но как я установил уже вчера, Нью-Йорк — город контрастов. И через несколько минут мы обнаружили на этой же стороне небольшое бистро, в этот час безлюдное. Из окна его в белом передничке приветливо улыбалась негритянка.

Когда человек ублажен хлебом, он жаждет зрелищ. Куда бы пойти? В любой стране нет зрелища интереснее, чем улица и магазин, это те места, где люди проявляют себя, не задумываясь, и тут труднее скрыть нежелаемое. Но сегодня воскресенье и большие магазины закрыты.

Ага, вот газетный киоск, не купить ли газет, чтобы познакомиться с жизнью пока хоть отраженно. Да здесь газеты и на русском языке!

Российская эмиграция давно уже расслоилась, и каждый из этих «слоев» выпускает свою газету. Так, например, эмигрировавшие до первой мировой войны издают «Русский голос». Его редактор — бывший генерал В. А. Яхонтов. Впоследствии мы встречались с ним в редакции его газеты. Здесь печатаются патриотические статьи, цитируются материалы «Правды» и других советских изданий.

«Новое русское слово» объединило вокруг себя и эмигрантов, бежавших во время революции и попавших за границу по разным обстоятельствам. Они никак не могут отделаться от своей, наверно, уже бессмысленной теперь неприязни.

У нас, актеров, ко всем этим прослойкам самый практический интерес: они будут нашими зрителями. Какими? Скандальными? Доброжелательными? Буйствующими? Или ликующими? Поживем и обязательно увидим. Но пока познакомимся с бытом этих людей хотя бы по газетам. Тут попадается такое, что нарочно не придумаешь.

Я понимаю, что люди везде живут и везде умирают и в связи с этим у их родственников и знакомых возникают всякого рода потребности… Похоронное бюро Петра Ярема уведомляет о том, что оно устраивает «лучшие похороны за самую дешевую цену», а его конкурент Ф. Волынин предлагает «первоклассные похороны за минимальную цену». Как сказал бы небезызвестный мастер своего дела Безенчук, за дешевую-то цепу «разве он кисть дает»? Но это реклама печальная.

А вот в этом объявлении жизнь бьет ключом: «Общеказачья Станица Фармингдейл Н. Дж. устраивает встречу масленицы в субботу, которая начнется в 8 часов вечера. Приглашаются все казаки, казачки и друзья казачества. Сбор гостей в казачьем доме. Желающие приносят спиртные напитки с собой. Казачьи танцы до утра».

Наверно, это хорошо, что люди стараются сохранить традиции. Но судя по стилю этого объявления, оторванные от питательной почвы, традиции эти ветшают и людям сегодняшней, Советской России кажутся ветхими и даже смешными. Одно дело перевязанные ленточкой письма — частная реликвия одного человека, но когда казачество объявляет, что будет танцевать до утра со своими спиртными напитками,— это звучит как-то несерьезно и даже забавно.

А вот мистрис Роза Ридер сообщает, что она не только гадает, но и может помочь вам в ваших затруднениях, каковы бы они ни были. Тут же адрес и номер телефона. Странно, почему же в мире столько «задумавшихся» людей, если так просто разрешить все затруднения.

Я ехал в страну, современную по многим отраслям жизни,— и вдруг такие провинциальные, наивные, замшелые, даже не проявления, а какие-то судороги жизни.

Подобными объявлениями были полны старые российские газеты, но мы от этого застоявшегося стиля как-то отвыкли. Для сегодняшнего слуха анекдотично звучит извещение, что переиздано сочинение Елены Молоховец «Подарок молодым хозяйкам», которую у нас знают по классическому совету на случай внезапного появления гостей. Именно в тот момент, когда у вас в доме ничего нет: «спуститесь в погреб, возьмите белужий бок или холодную телячью ножку, нарежьте тонко и подайте к столу». И уж совсем сражает сообщение о том, что «Общекадетское объединение имени е. и. в. вел. княгини Ольги Александровны устраивает зимний благотворительный бал с призами за лучшее бальное платье и лучшее исполнение танцев».

Неужели это серьезно? На что же они надеются? Но некоторые уже и не надеются: «Одинокая, симпат. скромная дама путем переписки желает познаком. с одиноким 58-56 л. честн., добр, характ., любящ, спок. домашн. жизнь, кот., как и мне, надоела одинокая пустая жизнь и хотел бы иметь честн. компаньона — друга на закате своих лет. Писать в адрес газеты — для Елены». Что ни говорите,— крик души.

Читаю объявления, и мне представляется маленький островок в нью-йоркском океане, на котором барахтаются, борясь за жизнь, странные, умершие люди, стараясь сохранить человеческие навыки и привычки. Плюсквамперфектум какой-то!

Впрочем, мне еще рано делать выводы — это только первые общие впечатления. Но что поделаешь, если этот гигантский город с многообразием человеческих забот под влиянием подобных объявлений начинает мне казаться провинциальным…

Позвонил Павел Массальский и сказал, что мы приглашены к Борису Шаляпину, и хотя сам хозяин в Италии, но его жена Хелчи «хочет видеть и меня, и тебя, и Комиссарова».

До визита оставалось несколько часов, и мы решили провести их у… подъезда гостиницы, так сказать, на «лавочке». Поверьте, это не менее интересно, чем наблюдать людей в магазинах.

Черт возьми, действительно какая-то провинциальность нравов чувствуется в поведении людей в вестибюле. Обычно в маленьких городах вот так же рассматривают приезжих, перешептываются, ухмыляются. К нам подходят, задают праздные вопросы, чтобы извлечь из нас хоть какой-то звук. Но, с другой стороны, было видно, что этим людям хочется получше разглядеть нас, может быть, потрогать, уж если не руками, то глазами.

Глаза человека безошибочно выдают его настроение и намерение. Очень скромного вида женщина глядела на нас какое-то время и, наконец, решилась заговорить. По-русски она говорила довольно чисто: «Я русская, но родилась здесь». В ее глазах светилось доброжелательное любопытство.

— Мне приятно посмотреть на вас просто так. Даже на ваши пальто, на ваши шапки…

Потом она задала несколько наивных вопросов о театре, сказала, что у нее уже есть билеты, и даже показала их.

Что же это за непонятное шестое чувство человека — чувство родины? Он ее никогда не видел, даже не родился там, а любой пустяк оттуда кажется родным и таинственным.

Нам понравилась милая, приятная наивность этой женщины. Неужели все наши зрители будут такими доброжелательными? Эх, хорошо бы!