Мы отвечали, что театра абсурда в нашей стране нет, но знаем о нем и по рецензиям на зарубежные спектакли и по личным впечатлениям — приходилось видеть его спектакли в Париже. Что же касается Ионеско, то его «Носороги» были у нас переведены и опубликованы. Чувствовалось, что миссис Эванс не является поклонницей этого театра, но радовал ее живой интерес к современным модификациям искусства.

Потом нам показали театральную библиотеку, расположенную в специальном помещении. На прощание каждому вручили сувенир — книгу с индивидуальной надписью. Я оказался обладателем двухтомника истории греческого театра.

Прием по поводу открытия наших гастролей был интересен. Я увидел то, чего раньше никогда не приходилось видеть. Я почувствовал это, едва войдя в холл Вальдорфотеля. «Надо смотреть,— сказал я себе,— во все глаза: вот где можно увидеть высший английский тон, который, мы считаем, нам на сцене хорошо удается».

Хозяева наших гастролей стоят в дверях, чуть-чуть сбоку. Против дверей — человек в красном фраке с булавой. Встречая гостя, он тут же спрашивает имя и громко сообщает его хозяевам, а те в свою очередь, приветливо улыбаясь, издают звук такой радости, будто только вас они и ждали всю жизнь.

— А-а-ах! — с придыханием произносят они и жмут вашу руку. Как ни странно, это «ах» не повисает в воздухе, оно действительно соответственно вас настраивает. Вы начинаете верить, что это свидание оставит какой-то след в жизни хозяина и вашей.

Хозяева понимают, что в торжественной обстановке приема человек может потеряться, и вас не бросают на произвол судьбы. Вас постепенно, незаметно передают, как по эстафете, от человека к человеку и незаметно вплетают в ткань общества. Через некоторое время вы чувствуете себя ее органичной нитью и сами уже способны переплетаться с другими. Разговоры начинаются с самых простых фраз:

— Вы видели наш спектакль?

— Да, а кого вы играете?

— Плюшкина.

— Ах, Плюшкина! — и тут же подзывается какой-то знакомый.— Идите сюда, вот актер, который играл Плюшкина…

Рюмка виски, или, как англичане сами называют ее, «литл (то есть маленькая) уыска» и тартинка к ней играют ту же роль. Они снимают скованность и смущение, отвлекая на себя часть вашего внимания. И скоро в гостиной уже стоит ровный гул четко работающего мотора. В такие моменты я всегда невольно вспоминаю салон Анны Павловны Шерер из «Войны и мира», где в соответствии со стилем времени жужжали веретена разговора. Но на нашем приеме все было более эмоционально и живо, потому что встретились люди, принадлежащие к одной и той же или близким профессиям театра и литературы.

Постепенно строгость исчезает и все становится простым и естественным. В конце вечера мы уже не стесняемся обмениваться речами.

Конечно, немногие из таких знакомств остаются прочными и долгими, но все же одно-два получаются настоящими и даже имеют в дальнейшем некоторое развитие. Так, на этом приеме я познакомился с режиссером и продюсером мистером Асквидом и через некоторое время был приглашен к нему на прием.

Этот прием был совсем в другом роде. Квартира мистера Асквида — типичная пятиэтажная квартира английского дома. Он сам человек очень приветливый и благожелательный. Несколько лет назад он попал в серьезную дорожную катастрофу, и его невнятная речь, так же как и изуродованная внешность производят довольно тяжелое впечатление. На прием, который был устроен в нашу честь, были приглашены Вивьен Ли, Ингрид Бергман (как раз в это время она снималась в новой картине мистера Асквида) и, как это ни странно для такого общества, молодые актеры Национального театра — из тех, что побывали у нас в Москве во время гастролей. Наверно, все собравшиеся были большие мастера подобных приемов, потому что беседа текла как по маслу, не было никакой натянутости и томительных пауз.

Вивьен Ли была по-прежнему очаровательна, и вы даже не чувствовали никаких особенных усилий с ее стороны в борьбе с временем и возрастом. Каждый из нас был ей представлен, и она нашла, что сказать каждому. О наших спектаклях, о нашем театре она говорила, как об организме, ей во многом родственном. Что ж, судя по тем психологическим ролям, которые мы знаем по кино, ее искусство действительно близко Художественному театру.

Это была моя единственная и последняя встреча с Вивьен Ли, ибо года через два пришло известие о ее смерти. И как я жалею теперь, что не поговорил с ней тогда подольше. Впрочем, на таких приемах всегда ощущается какая-то беглость общения.

Ингрид Бергман, знаменитую шведскую актрису, я тоже знал по кино. Это одна из самых высокооплачиваемых актрис мирового экрана. Я разговаривал с ней, смотрел и удивлялся — в ней не было ничего от актрисы. Высокая, темно-русая, одетая в скромное платье, а не в вечерний туалет, на лице не было никаких ухищрений косметики. Я подумал, что она может позволить себе оставаться такой, какая есть. У нее одно из тех лиц, о которых не скажешь, что оно красиво, оно даже словно бы ничем особенным и не привлекательно. Но когда вдруг озаряется улыбкой, то начинает светиться каким-то внутренним светом. На сцене и экране такие лица особенно одухотворены и неповторимы.

Ингрид Бергман сказала мне, что сегодня с семи утра она на съемках, завтра ей предстоит то же, и так каждый день. Еще она сказала, что специально приехала на этот прием, «чтобы подержаться за вас». Я улыбнулся, отнеся это, конечно, ко всему нашему театру.

— Я обязательно должна быть в Москве,— продолжала она,— я хочу видеть ваш театр и все другие московские, которые меня очень интересуют. Только одно не могу решить, как выбрать время для удовлетворения самых простых жизненных желаний — я постоянно занята.

Одну из дам мистер Асквид отрекомендовал мне в качестве москвички. Она действительно очень хорошо говорила по-русски. Имя этой миссис высечено на доске окончивших с отличием Московскую консерваторию, она училась по классу арфы.

Мы стояли кружком, с бокалами в руках — миссис, несколько дам, которые не понимали по-русски, но очень внимательно слушали меня и ее переводы. Рассказывая о чем-то, я упомянул, что после этих гастролей у нас отпуск. Миссис спросила, где я буду отдыхать и есть ли у меня вилла. Вопрос о вилле, ввиду ее отсутствия, я обошел, но сказал, что мы с женой собираемся совершить путешествие по Волге, по Камскому морю, до Перми.

— Какое, какое море? — переспросила собеседница.

— Камское,— повторил я.— В глазах миссис промелькнула искорка недоверия. Она не произнесла, но я почувствовал, что может сейчас тихо, на светской улыбке сказать своим собеседницам: «Заливает». Но вместо этого она спросила с недоумением:

— А разве есть такое море? Я его не помню.

— Конечно, вы и не можете его помнить, мы его сделали недавно.

Она пояснила дамам, что мистер Петкер поражает ее некоторыми вещами. И попросила меня:

— Расскажите, как это, где.

— Ну, как же, вы садитесь в Москве на теплоход, плывете по каналу, по Московскому морю…

— Как? Есть еще и Московское?

—- Есть и Московское, и Цимлянское, и Рыбинское, и еще много… но я боюсь наскучить вам перечислением. Очень вам советую при первой же возможности совершить по ним плавание.

— Я приятно поражена,— сказала миссис.

Это меня успокоило, ибо я увидел, что она перестала принимать меня за капитана Врунгеля, или господина Вральмана, или за обоих сразу.

Подошел мистер Асквид и сообщил, что приехала миссис… — фамилию я не запомнил. Стоявшие рядом оживились и даже заволновались.

— Кто это? — спросил я.

— А-а,— сказали мне,— это наша лондонская Венера.

Я тоже заволновался, оживился и посмотрел на дверь.

Мне хочется как можно точнее описать эту гордость Лондона. В столь поздний час дамы этого поколения после всех процедур, которые должны предшествовать сну — ванна, успокоительный сироп, снотворное,— почивают в постели, чтобы дать отдых своим немощным членам. Но, очевидно, лондонская Венера привыкла пренебрегать медицинскими советами. Наоборот, в этот поздний час ей были необходимы визиты, встречи, беседы. Сразу было видно, что она испробовала на себе все достижения пластической хирургии, которая преобразовывала не раз ее лицо, оттягивая кожу во все стороны четырехмерного пространства. И, глядя на результаты, невольно жалеешь, что хирурги не додумались вставлять в швы молнии, чтобы на ночь можно было давать отдых напряженной коже.

Венера остановилась в дверях, и все издали типичное английское «а-а-ах» на выдохе. Мистер Асквид произнес несколько благодарственных слов по поводу ее визита и начал представление новых гостей. Венера протянула мне руку, я прикоснулся к ней губами и, подняв на нее глаза, замер — на меня смотрели два ярких, сверкающих голубых глаза, лучащихся искрами молодости. О да! Она действительно имеет право пренебрегать всякими привычками своего возраста, ибо ее внутренние жизненные силы, струящиеся из глаз, по-видимому, неизбывны. И я понял, что не покой, не лекарства, не ванночки, а именно живое общение с людьми, интерес к жизни наполняют энергией Венеру — теперь я употребляю это имя без всякой иронии. Интересная старость. Тут просто какой-то просчет природы — вечно молодой душе она дала слишком непрочную оболочку.

Я был очень доволен этим приемом у мистера Асквида. Сколько неожиданных и удивительных знакомств. И когда некоторое время спустя в Кремлевском Дворце съездов я встретил мистера Асквида на кинофестивале, я с удовольствием вспомнил этот прием в его доме, его друзей, и мы подняли за них бокалы.

В доме с прозаическим названием «Фиш-хауз» — «Рыбный дом» — мы присутствовали на самом пышном и торжественном приеме, какой только мне удалось видеть. Его устроило для нас лондонское Общество дружбы «Англия — СССР». Впрочем, особенно удивляться названию дома не следует — Англия морская страна. Фиш-хауз — цеховой, если можно употребить здесь это слово, дом рыбных магнатов, рыбных промышленников. Среди них немало меценатов.

Содержанием любого торжественного приема, где встречаются люди, впервые друг с другом познакомившиеся, служит какой-либо символ. На этом приеме символом была дружба наших народов. Ничего конкретного на таких встречах обычно не бывает. Может быть, это и правильно,— в помпезной красоте нельзя сосредоточить своего внимания на чем-то тонком и глубоком. А здесь все было в высшей степени торжественно, вплоть до того, что никакого самообслуживания непринужденных вечеров — лакеи в белых перчатках с подносами обслуживали гостей. А для бесед на специальную тему, для размышлений нужна другая обстановка — маленькая комнатка, неяркий свет, ничего отвлекающего и, я бы сказал, «режиссура» иного стиля.

Но артисту нужны и такие впечатления — для контраста, для разнообразия, для развития тонкости восприятия неожиданностей жизни.

Еще в Москве Б. А. Смирнов, В. П. Марков и я были предупреждены, что в один из официальных дней шекспировских торжеств, на премьере «Генриха V», мы будем представителями от нашего театра.

Чем бы мы ни занимались в Англии, какие бы замки ни осматривали, мы ни на минуту не теряли ощущения, что находимся на родине Шекспира и что наши гастроли — это часть торжеств в его честь и память.

Шекспировский фестиваль проводился по всей Англии.

В разных городах силами местных и приезжих трупп были сыграны почти все пьесы Шекспира, даже те, что ему приписываются. В лондонской церкви св. Троицы архиепископ Йоркский справил поминальное богослужение. Такие богослужения были также и во многих других городах Англии.

В Стратфорде-на-Эйвоне мне довелось пробыть только, одни сутки. Накануне мы получили от сотрудницы газеты» «Дейли мейл», Ольги Франклин, телеграмму, в которой сообщалось, что м-ры Марков, Петкер, Смирнов и их леди, приглашаются посетить Стратфорд. Затем появилась и сама Ольга Франклин с фотографом, для уточнения организационных вопросов и фиксации момента нашего отъезда. Все наше содержание в этой поездке, вплоть до машин, брала на себя «Дейли мейл».

И вот мы в Стратфорде, на родине Шекспира — волнения таких встреч через века производят в душе человека то, что древние называли катарсисом — очищением. В этот момент с особенной силой ощущаешь ту связь времен, распадение которой с такой тоской и отчаянием оплакивал Гамлет. Современным людям удается ее восстанавливать понемногу, и старый Шекспир, которому исполнилось уже четыреста лет, помогает нам в этом.

Кажется, что узенькие улицы и сегодня еще больше приспособлены для людей в широкополых шляпах, черных плащах, с увесистыми палками или быстрыми шпагами, чем для современных, со спортивной рациональностью одетых людей. И на этих узеньких улицах, у этих стен, сильнее чувствуешь, что небо над тобой то самое, под которым ходили Шекспир и актеры театра «Глобус». Да ведь оно и впрямь то же самое, и Эйвон все так же несет свои воды, а отражающийся в нем город выглядит совсем шекспировским, в отражении пропадают малочисленные современные детали.

Нас поместили в отель «Шекспир». Комнаты здесь не имеют номеров, их называют по героям пьес. Нам достался номер «Отелло и Дездемона», оформленный в соответствующем стиле.

До спектакля было немного времени, и мы пошли в музей Шекспира. Это специальное строение с вмонтированной в него реконструкцией театра «Глобус». Ощущаешь какую-то таинственность, когда оживают перед тобой в своей конкретности вещи, о которых столько читал и слышал, которые существовали для тебя в мире неосязаемо, а теперь материализовались. Именно с этим чувством постоял я на помосте для зрителей и, как они когда-то, смотрел на сцену, где разыгрывались шекспировские пьесы, а сейчас оттуда доносились звуки торжественной музыки, дошедшей до нас из его века.

Когда музыка умолкла, в не менее торжественной тишине начал звучать монолог из его пьесы, и нельзя было не поразиться еще раз знанию им человеческого сердца. Эти монологи читали современные актеры Англии, те, что глубже всего проникли в смысл произведении великого драматурга.