Вот картина Джорджаде Чиркао, она называется «Семья художника». Неужели у него, бедного, действительно такая семья? Квадратно-треутольно-круглые человекообразные чудища. Или он ненавидит своих близких? Только от большой ненависти можно так изобразить родных тебе людей. А если они такие только в ви́дении самого художника, то каков же он сам? Около такого полотна ничего вначале не понимаешь и в досаде, в раздражении спешишь повесить ярлык неприятия, несовместимости со здравым смыслом. Мы часто это делаем. Пример тому те же хиппи, о которых я только что рассказывал. Подавив раздражение и напомнив себе, что художники этого направления как раз и стремятся разрушить то, что называется «здравым смыслом», я стал в эту картину вглядываться, вдумываться, понял ее и все-таки отошел от полотна с чувством несогласия, даже протеста. Но, наверно, именно на это и рассчитывал художник: вывести человека из равновесия, поселить в его душе тревогу.

По центру зала в ряд стоят несколько скульптур Марино Марини. Они действуют на меня угнетающе своей антихудожественной, антиэстетической формой. Какие-то жуткие изгибы. Хотя в них еще угадывается что-то человекоподобное. Это можно понять как исчезновение человеческого. Может быть, именно это и хотел выразить скульптор? Я много ездил по свету, видел много всяких искажений человеческой личности, но человеческого в человеке, гуманного и доброго видел больше. Поэтому такое искусство мне кажется клеветой на жизнь.

Возле реалистических картин и скульптур люди стоят с внимательными, спокойными, размышляющими лицами и рассматривают их как-то задумчиво. В их глазах вы читаете работу мысли. Кажется, что с полотна через глаза зрителя художник проникает в его сердце и подчиняет его своему влиянию. И абстракционисты напрасно упускают из виду этот момент — без сердца и мысли нет искусства,— а у их картин, я видел, каждый оставался при своем. Взаимопроникновения не происходило.

Но не странно ли, каждый раз, в каждую новую галерею я вхожу заранее настроенный не принимать это искусство — научен горьким опытом бесполезности усилий — и, казалось бы, естественнее пройти мимо, просто не обращать внимания на эти картины. Но я невольно все время вступаю с ними в спор — что бы это значило? И может быть, это и есть уже взаимодействие? Но я думаю, что эстетическое воздействие нельзя заменить эпатированием. Наверно, тоже обратишь внимание, если увидишь на блестящем паркете след коровы. Но тут на память мне приходит та изогнутая труба из Музея Родена, которая взволновала меня своей полетной линией. Видимо, придется мне этот вопрос оставить без ответа — пусть это сделает за меня время.

У заумных полотен стоят хиппи. Пожалуй, это сочетаемые явления. Они даже как-то и по стилю подходят друг другу. Мне любопытно было бы узнать, как эти «протестанты» XX века будут смотреть на картины, оживятся ли их равнодушные взоры, глядя на нечто подобное им самим, изображенное Чиркао или Марини? Я жду, не мелькнет ли в их глазах удовольствие взаимопонимания. Ведь это — их искусство, искусство для них, им созвучное, презирающее мещанский здравый смысл. Должно же оно хоть как-то возбуждать их. Нет, с такими же равнодушными и тусклыми глазами отходят они от картин.

Судя по событиям последнего времени, они твердо держатся своих принципов. И все-таки пассивный протест — это полупротест. Так же как они не замечают людей, довольных жизнью и обеспеченных, те постепенно перестают замечать их самих. Сначала они были экзотикой, раздражали, будоражили, а теперь стали чем-то привычным, на что можно не обращать внимания. Думаю, что движение это сойдет на нет само собой, а наиболее активные его члены перейдут к действенному протесту, что, собственно, опять-таки судя по последним сообщениям, и происходит.

Где выход из всего этого? Ах вот он, слева, под светящимся словом «екзит». Многозначное слово. Оно означает и «выход» и «уход действующего лица со сцены», и «смерть». Ну что ж, кому что удобнее. Увидим, чья возьмет. Одно бесспорно, реализм и живая жизнь — вечны.

Чтобы выбраться в центральную часть Лондона, на Оксфорд- или Реджер-стрит, я приметил для себя два ориентира. Один громадный, видный издалека — это реклама давно идущего здесь фильма «Клеопатра», а другой — маленькое окошечко сапожной мастерской с перевернутой старой галошей. За эту галошу я должен завернуть, чтобы попасть на Оксфорд-стрит.

Вопреки черным зонтам, висящим на руке или служащим опорой при ходьбе, в час дня улицы Лондона ярко освещены солнцем. Особенно ярко оно дробится в зеркальных стеклах витрин, где всегда почему-то много оголенных манекенов. Они меняют свои туалеты значительно чаще, чем те, ради кого они стараются. В деловые часы все, кому возраст позволяет трудиться, одеты не так кричаще, как им предлагают манекены.

Но есть одна веселящая деталь. В Лондоне женщины носят шляпы из крупной соломки самых попугайных цветов — для города это своеобразное убранство: на уровне глаз улица кажется колышащимся полем цветов. Веселый выход нашли женщины для спасения своих волос от копоти, постоянно падающей с неба.

На обочинах тротуаров можно увидеть иногда маленькие оркестрики безработных музыкантов — барабан, труба, скрипка, сочетания инструментов бывают самые неожиданные. Возле — копилка или перевернутая шляпа (кепи, фуражка), служащая общей кассой.

В час пополудни улицы заполнены главным образом женщинами. У них маленькие покупочки или собачки — на поводке, на руках, в специальных корзиночках с отверстием, чтобы животное могло смотреть на мир, дышать и лаять. Лондонские женщины в этот час напоминают мне тетушек, тещ, бабушек, старых дев из романов Диккенса. Добрую службу несут они везде — на улице заменяют цветущие поля, а дома создают благостный покой, уют и охраняют крепость, каковой всегда почитали свой дом англичане.

Как и во всех больших городах, в воскресные дни лондонские улицы пустеют. Жители устремляются ближе к зелени — за город или просто в парк, где, по местным обычаям, каждый может расстелить на траве свой шотландский плед и валяться с газетой в руках, окруженный собаками, «пасущимися» здесь, подобно несметным отарам овец в горах.

Дерби и состязания на яхтах — есть еще и такие способы отдыха лондонцев. Но многие просто прогуливаются по пустынным улицам. После суеты рабочих дней — это тоже своеобразное удовольствие.

Однажды, в жаркое воскресенье, на Реджер-стрит я увидел мужчину в коричневом цилиндре, в бежевой визитке, отороченной коричневой тесьмой, светлых брюках и желтых перчатках с коричневой строчкой. В руках его была черная палка с костяной ручкой. Он спокойно прогуливался, заглядывая в витрины. Это не был ряженый, и никакого маскарада или карнавала не было. Просто, это выходной костюм пожилого джентльмена. И единственный, кто глазел на него, был я. На него обращали внимание не больше, чем на остальных. Но, разглядывая его, я размышлял: что должен думать и чувствовать человек, чтобы выбрать для прогулки по современному городу такой костюм? Если он у него единственный, то понятно. Но, судя по качеству, этот джентльмен имел выбор. Как же он пришел к такому решению? Или все за него решили привычка и традиция?

Кстати, проходя мимо дома № 13 по Бейкер-стрит, я увидел мемориальную доску, свидетельствующую о том, что в этом доме жил (!) частный детектив Шерлок Холмс, выдуманный А. Конан-Дойлем. В этой доске и любовь к английскому герою и юмор англичан.

Впрочем, в незнакомом городе курьезы встречаются чаще, чем в знакомом и привычном. Вот, например, быстрой, озабоченной походкой по улице идет человек и деловито, как дрова, несет трех голых женщин, двух под мышками, а третью — за шею. Несмотря на бесцеремонное отношение, руки женщин кокетливо выгнуты, а их розовые нежные тела на сером фоне улицы выглядят трогательно и жалко. Сначала мне показалось, что это перемещается морг. Впрочем, это острое ощущение возникло только на один миг — не надо было особенно вглядываться, чтобы узнать в них манекенов. Перенося из витрины в витрину, не догадались прикрыть их хоть и не бренные, но все же тела.

В тот же день я увидел и смену караула у Королевского дворца. Зрелище это для Лондона традиционно-обычное. Но непривычному глазу на такие ритуалы сегодня смотреть немного смешно. На фоне современной стремительности и деловитости они выглядят нелепо и слишком театрально. Но попробуйте представить себе Англию без этого ритуала. Образуется ничем не заполнимая пустота, лишающая англичанина какой-то особой, неповторимой связи — пусть смешной и забавной — с прошлым. И к тому же такая театральность украшает повседневную жизнь.

Против королевского дворца — Трафальгар-сквер со множеством прудов. Здесь прогуливаются целыми семьями по широким аллеям, сидят на скамьях у прудов, кормят уток и лебедей. Наблюдая эту картину, я вспомнил рассказ Василия Осиповича Топоркова, который в 1956 году вот так же сидел иа берегу одного из прудов Трафальгар-сквера и собирался покормить уток хрустящими хлебцами, привезенными из Москвы. Вопреки наставлениям и предупреждениям он пришел сюда один. Надломив кусочек хлебца, он бросил его в воду. Подплыла птица, быстро схватила и глотнула, но, незнакомая, видимо, с хрустящими хлебцами, подавилась сухарем. И начала откашливаться, да так громко, с таким ожесточением, что Топорков решил, что он уморил птичку. Посмотрев с опаской на сидящего рядом англичанина, он увидел, что тот сделал головой «ай-ай-ай». Испугавшись обвинения в диверсии, он бежал от злополучного места, спиной ощущая воображаемое преследование. Едва удалось ему слиться с толпой, как он молниеносно, не оглядываясь, выбросил в урну роковую улику. Велики глаза у страха!

В один из воскресных дней мы отправились в южное предместье Лондона, чтобы побывать в музее Чингстон-кастл. Это очень древний замок, его дубовые панели, как нам сказали, относятся к XVI веку.

Владельцы замка — семья Стретфельдов — наполнили его коллекцией редких старинных вещей — табакерками, тончайшими миниатюрами, шкатулками, ларцами и другой утварью прошлых времен.

Миниатюры созданы замечательными художниками, имена их, к сожалению, не сохранились, но они достойны самых высоких похвал. Здесь можно видеть реликвии английской истории: например, серебряный медальон в виде сердца, в нем хранится кусочек настоящего сердца короля Джеймса II. Есть медальон со стеклом, в котором хранятся волосы казненной Марии Стюарт; в футляре — последнее письмо, написанное за день до казни герцогом Мармутским королю Джеймсу II с просьбой о помиловании.

В Египетском зале — настоящий саркофаг, и вместо обычного «руками не трогать» — грозное предупреждение: «Тот, кто дотронется до этого саркофага, будет несчастлив». Один из наших спутников озорно положил на него ладонь и сказал: «А я не боюсь». И действительно, с ним до сих пор ничего не случилось, наоборот, в своих делах он очень удачлив.

Посетили мы еще один старинный замок Хивер-кастл — владение лорда Астора. Доступ во дворец открыт по воскресеньям. Причем вход в жилые апартаменты отгораживается от посетителей обычным для музеев красным бархатным канатом. Этот замок когда-то принадлежал одной из жен Генриха VIII и с тех пор окружен рвом, наполненным водой. Столовая украшена гербом рода Болейн, прославленным Анной Болейн.

Здесь есть все принадлежности старых замков — и разрушенные ступени, и темницы для заключенных, и каменные своды, и оригинальные парковые украшения. Например, перед дворцом из подстриженных кустарников создано силуэтное изображение заседания парламента, так сказать, скульптура из листвы.

Содержать такой дворец с целым рядом служб, поддерживающих его в хорошем состоянии, дорого, поэтому нет ничего предосудительного в том, что за посещение взимается определенная плата.

Визиты и приемы, как я уже говорил, занимают много времени в такого рода поездках. Пользуясь случаем, я расскажу о некоторых. Приемы всегда воспринимаются, как часть ритуалов гостеприимства и традиций. Иногда им придают чисто официальную форму, и тогда на них бывает скучновато. Вообще приемы в любой европейской стране похожи друг на друга, ибо существует общий, жесткий, с небольшими отклонениями сценарий, точнее, международный протокол, но именно благодаря этому сходству четче выделяются тонкие особенности народов, наций, обычаев, укладов разных стран.

Я побывал на множестве разных приемов и как актера меня интересовала и внешняя и внутренняя стороны этого ритуала. Всегда чувствуется, приходят люди просто отбыть необходимое «мероприятие» или с желанием познакомиться и получше узнать новых людей. Человеку свойственно искать глубоких связей с другими. И я заметил, что иногда сближает даже просто пребывание в одном помещении. Оно создает ощущение общности. Но обычная человеческая стеснительность не дает сразу преодолеть некоторые психологические барьеры даже людям одной профессии. Я всегда с интересом слежу за легкими внутренними прикосновениями друг к другу незнакомых людей, стремящихся нащупать пути сближения. И как ни ворчим мы на профессиональные разговоры и споры в компаниях, но если они возникают, то это самая плодотворная почва для быстрого и отнюдь не шапочного знакомства.

Театральная общественность Лондона принимала нас прямо на сцене «Олдвич», которая была превращена в гостиную: здесь стояли столы с напитками и угощениями. Занавес был открыт, и это придавало нашей беседе ощущение торжественности. Зрителей не было, но они нами по-актерски ощущались.

Духовным центром всех собравшихся была старейшая артистка английского театра Эдит Эванс, принадлежащая к плеяде тех, кто составил величие и славу английского театра,— Генри Ирвинг, Эллен Терри и ее сын Гордон Крэг, чье имя связано с Художественным театром. Несмотря на годы, на сцене стояла статная дама в элегантном летнем костюме, в розовой шляпе и перчатках за локоть. Она была изящна и по-особенному величественна — в наш век такая осанка встречается уже редко. Оглядывая всех, миссис Эванс вела беседу легко и непринужденно. Темы были самые разнообразные и возникали как бы сами собой, даже если хозяевам особенно хотелось узнать наше мнение о том или ином предмете или событии. «Видели ли вы спектакли театра абсурда? Как вы относитесь к произведениям Ионеско?» Тогда это были самые спорные темы в театральных кругах.