Кроме пьес с того света «Шоу» передал еще и детские рассказы на русский сюжет под названием «Сказка о Стефании и Мелании».

Приключения этих Стефании и Мелании, видимо, очень популярны на том свете, потому что сюжет разрабатывают и другие авторы. Например, «Роберт Шервуд» передал «Рассказ с привидениями о Стефании и Мелании», а «Русская баллада о Стефании и Мелании» принадлежит «Антону Чехову».

Отрадно, что в потустороннем мире «Антон Павлович» не только не забросил драматургию, но даже начал создавать произведения в новом для себя жанре. Так, он передал на землю трагедию в трех актах «Открытое окно».

Значатся в этом списке и новые сонеты «Шекспира» и главы из новой библии и «Иисуса Христа», которые он регулярно передает опять-таки через святую миссис Патрицию.

Чтобы не было сомнений в подлинности этих произведений, сообщаются, что они воспринимаются «способом автоматической записи». Какой, однако, активный интернациональный союз писателей работает на том свете при посредстве святой Патриции, которая на земле сохраняет все авторские права на эти произведения и предупреждает, что они не имеют права быть использованными для экранизации, телепостановок или сценического воплощения без разрешения «Патриции Джоудри лимитед». Для обычной корреспонденции и телеграм сообщаются специальные адреса.

К книге приложен и портрет этой миссис Патриции, по которому можно уяснить, как в наше время выглядят святые на земле. Это дама с пышной прической и веером, который, наверное, иногда может заменить ей нимб, если она сделает движение, как Кармен, поющая «Хабанеру».

Святая Патриция живет в загородном имении в графстве Глостершир «со своими тремя детьми и их отцом». С нею пребывает также Иисус Христос, который в июне 1961 года, в день Канадского доминиона, совершил свое долгожданное возвращение на землю. Имение, видимо, обширное, потому что здесь же проживают «Бернард Шоу», а также другие не менее интересные авторы — «Уолт Уитмен», «Шекспир», «Шервуд», «Чехов», которые время от времени через эту святую даму передают свои новые произведения на нашу грешную землю.

Я очень сожалел, что не захватил с собой в Англию адреса этой конторы. Неплохо было бы зайти и узнать, нет ли чего новенького у Шоу, у Чехова, заодно и у Ибсена, а то, чем черт не шутит, и у самого Уильяма Шекспира.

В присланных пьесах действующими лицами были ангелочки и другие божественные фигуры, которые в спиритическом мире встречаются повсюду и ежедневно. Что ж удивляться, что «Плоды просвещения» были отвергнуты. В Англии некоторые чудаки — и, как ни странно, их множество — просвещаются таким способом до сих пор…

В нашей артистической комнате тесно, но вскоре мы придумали себе отвлечение — определяли по ногам проходящих людей, кто есть кто, старались установить социальное происхождение, степень процветания в жизни, возраст, а то и характер.

В антракте к нам за кулисы пришли Питер Брук, Питер Холл и другие актеры, с которыми мы познакомились в Москве во время их гастролей. Это был обыкновенный визит вежливости.

Вдруг на пороге артистической появилась не типичная для англичан грузная фигура. Человек подошел прямо ко мне и громко представился:

— Зелиакус.

О, я знал эту фамилию, знал, что он член английского парламента и даже печатался в наших газетах. Он сел напротив меня и сказал:

— Очень интересная гримировка. Перед тем как прийти и посмотреть «Мертвые души», я прочел их по-русски. У меня есть Гоголь. «Похождения господина Чичикова» — очень интересно.

Потом он спросил меня, пойду ли я в парламент, и узнав, что я жажду там побывать, сказал:

— Я сам буду вашим гидом и все вам покажу.

Наша премьера (мы начали «Мертвыми душами») состоялась 26 мая. А на следующий день все английские газеты («Таймс», «Дейли телеграф энд морнинг пост», «Дейли мейл», «Дейли экспресс», «Санди телеграф» и другие) пестрели фотографиями актеров в ролях. И, конечно, везде рецензии. Вот несколько содержательных выдержек из разных газет.

«…Постановка «Мертвых душ» не только дает нам возможность посмеяться над уродствами капитализма, над его слабостями, над его скупостью, но тоже проводит перед нами целую галерею причудливых русских гротесков, их персонажей — вульгарных, эксцентричных, беззубых, хихикающих, хрипящих… Глаза разбегаются по толпе, двигающейся на сцене,— это полотно Брейгеля, неожиданно пульсирующее жизнью. И во всем этом трепещущем движении нет ни одного пропуска, ни одной фальшивой нотки, ничего незаконченного».

«Галерея гротесков побуждает нас назвать ее диккенсовской. На званом обеде я насчитал на сцене одновременно двадцать девять действущих лиц, каждое из которых разыгрывало отдельную самостоятельную роль, безупречно сливалось до последнего жеста в одно гармоничное целое».

«Традиция и сила этой труппы, пользующейся заслуженной славой, вырисовываются на прекрасном объемном холсте».

«Исполнение представляет собой все, что можно было ожидать от труппы, дошедшей до нас от Станиславского, а в некоторых случаях и участников его постановки. Абсолютная естественность проявляется даже в самых карикатурных сценах. Даже звуковые эффекты: капли дождя, шум уезжающей кареты, защелкивание сундучка обманщика, звон денег — все способствует общему впечатлению… Посмотрите это представление во имя ваших живых душ».

«Чичиков — это наивный обманщик, совмещающий в себе и господина Пиквика и господина Джингля. И он пытается надуть целый ряд чудаков, вышедших прямо из Диккенса».

«Несомненно, что гастроли МХАТ в Лондоне увенчали славой весь мировой театральный сезон в «Олдвиче». Все, что было поставлено до них, даже спектакли «Комеди Франсез», теперь кажется лишь преддверием. Эти московские актеры и актрисы истинно тяжелая артиллерия».

«Присутствовать на великолепном спектакле ансамблевой игры — это получить наибольшее наслаждение, которое может предоставить театр. Нам досталось это редкое удовольствие вчера вечером в «Олдвиче», когда МХАТ открыл свой сезон представлением «Мертвых душ» Гоголя… Они были поставлены и сыграны с такой уверенностью, что казалось, будто каждый член труппы уже годами живет в своей роли».

«Сколько бы раз я ни видел «Мертвые души», я бы только подтвердил свое мнение о том, что это одно из самых захватывающих зрелищ, которые я когда бы то ни было видел на сцене».

Все рецензии — для осторожности скажем почти все — были выдержаны в том же стиле. Интересно отметить, что авторы находили много сходства между Гоголем и Диккенсом.

Отклики на следующий наш спектакль «Вишневый сад», который был показан 29 мая, тоже не заставили себя ждать.

Газеты 30 мая писали:

«Дейли телеграф»: «Чехова правильно называют драматургом разлуки, и мало кто, наверное, показывает это с такой тоской, как артисты МХАТ в последнем акте «Вишневого сада». Для этого требуется исключительная игра, и никто не способен выразить это чувство кроме МХАТ, который сейчас гастролирует в «Олдвиче». Это возобновление постановки, которая произвела такую сенсацию в 1958 году. В этом последнем акте они достигают эмоционального апофеоза, доводящего нас до слез».

«Дейли мейл»: «Мы рассказывали о стиле игры, созданной для этой труппы и за много лет отшлифованной и превращенной в совершенный инструмент для воспроизведения тончайших вибраций чеховского нежного, утонченного, теплого, живого текста. Это, если надо дать ему название, метод Станиславского, и его сущность — это игнорирование зрителя (английский рецензент имел, наверно, в виду четвертую стену и как бы независимость актеров от зрительного зала.— Б. П.). Актеры превращаются в тех, кого они представляют, и мы лишь подслушиваем, как они живут и что с ними происходит… Это Чехов и более, чем Чехов, игра и больше, чем игра, жизнь и более, чем жизнь! Это переживание, которое невозможно забыть никогда!»

«Дейли экспресс энд морнинг пост»: «В Англии есть тенденция ставить «Вишневый сад» Чехова в виде романтической картины, представляющей последнее затишье царской России, пронзенной и обреченной, ожидающей нового героя, ожидающей нового строя, который навсегда ее сметет. Русские же актеры, от которых можно было легко ожидать такого политического толкования, отнюдь этого не делают. Гастролирующий МХАТ ставит эту пьесу, как будто дело идет о настоящих людях, неудачи которых мы понимаем и разделяем. Из этой игры истекает могучее чувство, которое нас волнует, а не из символического прощания с выдохшимся дворянством. Это прелестная пьеса, и эти изумительные актеры играют, как играли в течение шести десятилетий, с силой и свежестью, отвергая мнимую значительность и сентиментальность, которые пьесам Чехова обычно придают в Англии».

«Таймс»: «…Мы не привыкли к русскому ансамблевому стилю. Он много строже нашего. По мере того как действие развертывается, начинаешь понимать преимущество подчинения индивидуальных личностей общему драматическому замыслу».

В одной рецензии ансамблевость театрального спектакля сравнивалась даже (может быть, для большей доходчивости?) с ансамблевостью игры в футбол.

В одной из рецензий мне попалось такое любопытное замечание: «Московский драматический критик обычно ходит смотреть каждую новую пьесу по нескольку раз, а потом уже пишет о ней рецензию. У них немыслима привычка критиков Вест-энда или Бродвея нестись стремглав из театров к пишущей машинке после премьеры, чтобы рецензия могла появиться в печати на следующий день». И я должен в связи с этим заметить, что, несмотря на приятные добрые слова рецензий, все же бросалось в глаза, что поспешность их «изготовления» не оправдывает себя. Чувствовалась беглость, поверхностность, случайность сравнений и ассоциаций, и они не давали исчерпывающего представления о подвергаемом похвале или критике спектакле.

А в общем у меня осталось такое впечатление, что спектакли нашего театра — об этом говорили и рецензенты и театральные деятели в беседах — дают возможность узнать сегодняшнее понимание Чехова, его созвучность современным психологическим проблемам.

Воспользовавшись хорошей, то есть без дождя, погодой, мы устремились на Пикадилли. Я видел эту площадь впервые, и она мне очень поправилась. В центре — большой фонтан. А вокруг фонтана — экзотика это или современность? Экзотика современности: неприкаянно слоняются нечесаные молодые люди в грязных свитерах и истрепанных штанах. Девушки — им под стать. Такие же неопрятные, они похожи на сонных мух. Они передвигаются в пространстве бессмысленно и бесцельно. Кажется, что навсегда надоели друг другу. Это хиппи.

Какая эволюция произошла в отношении к ним — неизвестно. Но тогда они именно такое произвели на меня впечатление. Да и только ли на меня? Не может быть, думал я, чтобы под этими специально немытыми и нечесаными волосами могли завестись «две-три мысли здравых». Здравые мысли и запланированная грязь как-то не вяжутся между собой. Но как они оказались стойки в своем неприятии буржуазного благополучия! Однако же, какую причудливую форму может принимать человеческий протест!

Вечером Пикадилли наполняется разнообразной публикой. Некогда прежде, когда жизнь шла в других ритмах, сюда по разветвлению улиц, разъезжались кебы, ландо, всякие старинные кареты. Сейчас мчатся автомобили. Но я бы сказал, что дух старины сохранился — в решетке фонтана, в старых зданиях, которые окружают это любимое место лондонцев. И в чем-то таком еще, неуловимом, что, может быть, невольно несут в себе люди. И ни капельки не удивляет, что с аэродромов, вокзалов морских и речных портов иностранцы сразу же устремляются к площади.

Вечером здесь весело и оживленно. Даже хиппи словно просыпаются и приходят в движение. Грифы их гитар подняты вверх, они вынули из своих торб какие-то свистульки и другие полумузыкальные инструменты — играют, громко поют горлопанские песни под абракадабровую музыку, выкрикивая какие-то междометия. Они это делают не для того, чтобы их заметили, а для собственного удовольствия, воздвигнув между собой и людьми стену своей независимости. Какие странные племена могут появиться на цивилизованной планете! Они, конечно, привлекают внимание, но и отталкивают своей грубостью и, я бы сказал, какой-то безысходностью.

«Тейт-гэллери», как и Национальный музей,— гордость не только Лондона, но и всей Англии. Каково же было мое удивление, когда у входа в музей, на парапетах, я увидел хиппи. И немало! Вот уж где никак не ожидал их встретить! Неужели они интересуются старинной и современной живописью? И вообще ходят по музеям?! В ожидании открытия они сидели на солнышке, скучающие, тусклоглазые, у многих через плечо, как автоматы, гитары грифами вниз. Как же они будут смотреть картины такими сонными глазами? Значит, что-то их все-таки интересует?

В просторных, прекрасно освещенных залах произведения художников и скульпторов, о которых я никогда не слыхал. Художники Франс Пипер, Жан Рист, скульптор Марк Сертлер. На одном из полотен Оскара Кокошки я вижу лицо Ивана Михайловича Майского, бывшего долгое время нашим послом в Англии и проложившего немало хороших дорог взаимопонимания между нашими странами. Я знаком с Иваном Михайловичем и вижу, что художнику в остроимпрессионистической манере удалось выразить суть этого человека.

Попадаются и знакомые имена. Например, Амадео Модильяни. Продолговатые, узкие лица его портретов вы узнаете сразу, даже не вглядываясь в подпись. Эта форма придает его героиням необыкновенную строгую красоту. Вот «Портрет девушки» — банальное, словно бы ни о чем не говорящее название. Но на этом портрете не просто девушка, а в неповторимой человеческой индивидуальности воплощена суть юности — надежда, безграничность желаний, прелесть пробуждающейся женственности.

В этом обуженном изображении человеческого лица — широта и глубина понимания человека. Постепенно начинаешь чувствовать, что эта удлиненная форма лица как-то особенно сосредоточивает внимание на сути характера и придает изображенному человеку возвышенность и одухотворенность.

В коллекции этого музея широко представлены и абстракционисты. Постоянно натыкаясь на них в залах, честно стараешься понять эти произведения, когда есть хоть что-то, за что можно зацепиться мыслью, чувством, интуицией. В восприятии картины непременно должно быть что-то личное, даже, я бы сказал, интимное, так же как и в восприятии музыки — прослушал симфонию или скрипичную пьесу, взглянул на картину и, если даже потом ты их забудешь, в глубине твоей души должно остаться что-то «для себя»,— то, что понятно и близко только тебе.