И первым путеводителем здесь служит язык народа, музыка его речи. Даже если ты не знаешь языка, колорит речи остается в тебе навсегда, и в воспоминаниях ты прежде всего слышишь страну. Когда-то Станиславский советовал молодым актерам произносить фразы на языке персонажа, чтобы почувствовать его облик. На репетиции булгаковского «Мольера» он воспроизводил музыку французской речи аристократа и простолюдина. У одного слова рассыпались, сверкали и переливались, а другой говорил натужно, как бы преодолевая препятствия, и слова ворочались у него, как камни. И от одной только речи проступал облик человека изнеженного, легкого, беззаботного или кряжистого, согбенного, навсегда усталого.

Я сделал и еще одно важное, с моей точки зрения, наблюдение — о взаимоотношениях, о связях артиста и публики. Для нас вопрос о доступности и недоступности артиста давно решен. Но во Франции я почувствовал, что романтическая отдаленность артиста от зрителя сохраняется.

Мы у себя на родине охотно идем на сближение со зрителем, мы постоянно в гуще людей и черпаем знание жизни из этих деловых общений. Но где-то, мне кажется, мы вредим самому Театру, разоблачая его тайны, стирая ореол праздничности, необыкновенности, который является частью его сути. На Западе пропадает простота человеческого общения со зрителем, а у нас торжественность.

Последнее время наш театр все больше превращается в школу и перестает быть праздником, мы слишком подчеркиваем его каждодневность…

АНГЛИЯ

«Посол Великобритании и леди Тревельян имеют честь пригласить м-ра Б. Петкера на ужин 10 мая 1964 года в 7 часов вечера». Ну что ж, непременно пойду. Не каждый день получаешь приглашения от посла Великобритании. Но я принял его совершенно спокойно — я ведь знал, что оно предвещает гастроли в Англии.

Раньше я никогда не видел сразу так много англичан и всегда думал, что они держат себя обособленно в любой обстановке. А англичанина в интерьере я представлял себе примерно так: за окном моросящий знобкий дождь, в зале пылающий камин, перед камином чуть тронутое временем глубокое кресло, в кресле джентльмен читает книгу и попыхивает трубкой, набитой кепстеном с медом. Его ноги укутаны пледом. Рядом супруга вывязывает шарф из домашней пряжи, присланной из имения. Между ними происходит весьма содержательный разговор:

«О н. Надеюсь, сегодня вы чувствуете себя лучше, Кэт?

Она. О да!»

И через длительную паузу с не менее глубоким смыслом:

«О н а. Вы будете пить чай?

О н. О да!»

Так казалось мне, «воспитанному» на английской литературе. На самом же деле — ничего подобного. Настоящие англичане, какими я увидел их в доме на Софийской набережной, люди веселые, непосредственные, наделенные почти русским темпераментом, гостеприимные, не дураки выпить и похлебосольствовать.

— Для затравочки! — сказал мне один из аборигенов этого дома, предлагая коктейль и тартинки. Это смачное русское слово прозвучало еще более аппетитно, сказанное на английский манер.

Пробыв немного в этом доме, стоящем на русской земле, я почувствовал, что Англия действительно страна традиций. Она не только бережет их, она просто органически не может без них обойтись. Ужин при свечах, камин, скользящие тени и блики на лицах и стенах, выдержанная в английском стиле кухня с непременным бифштексом — словом, я убедился, что в традициях человек несомненно чувствует себя уютнее и увереннее.

Сэр Тревельян сказал нам теплые напутственные слова и пожелал счастливых гастролей. После этого мы уверовали, что надо только совсем немного подождать и мы поставим ногу на трап самолета.

Но с ногой, а именно с моей левой ногой, произошло осложнение. Завтра утром нам улетать, а сегодня, идя по абсолютно гладкому асфальту — ну разве что попался какой-то маленький камешек! — я подвернул ногу. Да как! До побледнения и дурноты.

И вот теперь уже не знаю, еду ли я в Англию? Все радужное и розовое меркнет и чернеет. Безумная боль не дает сдвинуться с места. Дальше — такси довозит меня до дома; там, естественно, домашние средства: теплая ванна, тугой эластичный бинт, глубокое кресло, книга и вопрос жены, буду ли я пить чай,— не хватает только камина и пледа и можно считать, что я уже в Англии.

Но вот мы действительно в Англии. Наш адрес: «Бедфорд-отель, Соутмптон роу». Соутмптон роу… что-то знакомое… да, ведь это здесь у Соутмптонского моста Фальстаф приноровился раздобывать чужие кошельки и тут же был проучен принцем Генри за алчность.

На столе, в номере, лежит своеобразное «здравствуйте» от Шекспировского Мемориального театра — мы их гости. «Правление, дирекция и коллектив Шекспировского Мемориального театра приветствуют Вас по прибытии в Лондон и желают Вам всяческого успеха и благополучия во время Вашего пребывания здесь.

Мы надеемся, что Вы найдете удобными и Вашу гостиницу и театр, где Вы будете выступать. Мы надеемся также, что всякие трудности в связи с незнакомым языком и обычаями будут быстро улажены. Мы чрезвычайно благодарны за гостеприимство, оказанное нашей труппе в Москве, и хотели бы сделать Ваше пребывание в Лондоне столь же приятным…»

Рядом с этим приветом лежал как напоминание и буклет, посвященный Шекспировскому году.

Устроившись в номере, я, к сожалению, не могу сделать того же, что делают мои товарищи — они шумят, ходят друг к другу, ycлавливаются и, наконец, уносятся на Пикадилли. Я же «привязан» за левую ногу и остаюсь в номере мучиться завистью и утешаться мыслью, что предсказание посольского врача: «Немного терпения и покоя и скоро все будет в порядке» — сбудется. Терпеть, так терпеть — другое ведь все равно мне пока недоступно.

На следующий день у меня не было репетиций, и я мог позволить себе медленную прогулку для самого элементарного знакомства с близлежащими улицами — без такого знакомства в новом месте обычно чувствуешь себя, как на другой планете.

Я дошел до Вестминстерского аббатства, чтобы хоть мельком взглянуть на удивительное сооружение архитектора Чарлза Барри. Ковыляя и прихрамывая, я рассмотрел его со всех доступных мне сторон. Мне припомнилось, как видел я однажды в Москве Хьюлетта Джонсона, настоятеля Кентерберийского собора. Он приезжал в Москву в связи с награждением его Ленинской премией «За укрепление мира между народами». Он стремительно, почти бегом поднимался вверх по Кузнецкому мосту, к магазину иностранной книги. И показался мне тогда молодым энергичным солдатом — на ногах его было что-то похожее на обмотки, а полы облачения отлетали в стороны, как шинель. Стремительная походка, почти бег, делали молодым и подтянутым этого восьмидесятилетнего человека.

А не пройтись ли мне по Сити? Это не далеко и почти по пути. Пусть не подумает читатель, что я так хорошо знаю Лондон. Я все время спрашивал дорогу — и в Англии язык до Сити доведет. Правда, я спрашивал, может быть, несколько чаще, чем нужно,— актеру интересно поговорить с лондонцами, понаблюдать, как они держат себя в общении с незнакомыми людьми и иностранцами — акцент, конечно, выдает меня с головой.

И вот я в Сити, который шумит днем, в этом я могу убедиться теперь же, и безмолвствует ночью — так мне говорили. Здесь бесчисленные банки и Королевская биржа. Пожалуй, пешеходов больше, чем автомобилей. Чувствуется стиль деловой Англии. Даже в такой жаркий день, как сегодня, адвокаты и клерки ходят в темных костюмах и котелках, с традиционным черным зонтом в чехле. Вот она опять та самая Англия, которую я представлял себе,— она все-таки существует на самом деле.

Свежий глаз поражает и еще одна необыкновенная, но, видимо, типичная вещь. Лондон, по крайней мере те его части, что я видел,— это город собачек и старых дам. Причем, чем старше дама, тем голубее и розовее на ней шляпка. Не странно ли? Может быть, морщины, осененные голубым или розовым, выглядят нежнее? Сами они это объясняют тем, что как раз к семидесяти годам женщина освобождается от всех хозяйских забот и имеет возможность носить самые нежные тона.

Может быть, не совсем деликатно сравнивать дам с собачками, но они и в самом деле неразделимы, они просто привязаны друг к другу — не только поводками, но и любовью. И нежной заботой. Заботу эту осуществлять здесь очень легко, потому что к услугам желающих — собачьи парикмахерские и собачьи магазины, где продаются не только друзья человека, но и вся амуниция для них и специальное высококалорийное питание — на это работают многие фирмы. Есть и еще одно чрезвычайно важное для собак удобство: специальные кладбища. Здесь лежат останки четвероногих, и к их могилам приходят опечаленные «собачьи вдовы».

Немало хлопот и нотариусам с этим странным народом, ибо многие бездетные и безмужние леди оставляют наследство, очень часто немаленькое, своим псам, что и оформляют официально по всем правилам у нотариуса. Его подписью скреплены распределения сумм на питание, содержание и врачебную помощь.

Я рассказываю об этом иронически, но лучше бы говорить со злостью, потому что в мире, где существует так много несправедливости, такое отношение к собакам (к кошкам не хуже) воспринимается как издевательство по отношению к людям.

Меня интересовало всегда вот это здание — Королевская биржа. Я совершенно не знаю механизма того, что называется биржевой игрой, и мне непонятно, откуда берутся цифры, прыгающие на табло и сообщающие новые цены на железо, уголь, нефть и все прочее, что продается и покупается. Поэтому для меня биржа то же, что рулетка. Но только здесь, мне кажется, происходит еще более жестокое испытание судьбы. На рулетке вы можете поставить, сколько захотите: шиллинг, фунт, десять фунтов — это зависит от вас. А тут от вас ничего не зависит: таинство вашего обогащения и разорения происходит в каких-то неведомых далях, часто совсем на другом конце земли. Нет, механизм этот мне непонятен, но понятны люди, выбегающие на улицу ошеломленными, потрясенными, возбужденными до предела, с полусумасшедшими глазами. Зрелище угнетающее.

Вечером я иду посмотреть старый королевский театр — «Олдвич» (не путать с «Олд Вик»), где будут проходить наши гастроли. Подходя к зданию, я уже приглядываю место, откуда завтра смогу наблюдать съезд зрителей.

В театре очень хороший зрительный зал, но удивительно неудобные и даже жалкие артистические уборные. Это помещение может служить отличным экспонатом на тему «Коммерческое театральное предприятие». Ибо по всему видно, что оно не было рассчитано на объединение людей в коллектив, в творческую организацию, в труппу. Его владельцу было безразлично, в каких условиях будут находиться актеры. К ним отношение чисто потребительское.

Артистических уборных мало, да и те уходят в землю так глубоко, что из окон видна только обувь прохожих. Неудобна и сцена, к тому же техника ее примитивна. Но вот электрооборудование неожиданно великолепно. Оно дает возможность режиссеру осуществить любую фантазию.

Вход в театр с угла — он расположен между двумя улицами: центральной и переулком. В переулок выходят двери кулисных помещений, а также выходы из подвалов фруктовых и овощных лавок. Интересно, что и «Ковент-Гарден» — один из самых знаменитых лондонских театров — тоже расположен среди рынка. Вот здесь, наверно, надо говорить о традициях, слегка поругивая их, хотя туристам интересно увидеть уголки старинной Англии.

И вот день открытия гастролей.

Как ни часто бываю я в капиталистических странах, но никак не могу привыкнуть к тому, что улучшение текущего счета является там одним из основных стимулов жизненной активности. Около театра дежурит швейцар — страж порядка. На его обязанности встречать тех зрителей, что на машинах. Он является распорядителем мест на стоянке. Щиток со словами «но паркинг» — «стоянка не разрешена» — его «собственность». Он ставит его позади каждой пристроенной им машины.

Открыв дверку, он поможет выйти даме и господину, если тот не сидит за рулем. Потом он, идя рядом, доведет машину до места «причала» и передвинет плакатик. Каждый джентльмен одарит швейцара за заботу суммой, соответствующей широте его души. Постепенно «но паркинг» удаляется в сторону кулис, в переулок, а карман швейцара становится все тяжелей. Что ж, наверно, время и порядок стоят денег.

…Раздается свисток — сигнал к началу. Исполняются национальные гимны, и начинается наш первый спектакль.

Мы играем «Мертвые души». Кроме них в Англию привезены «Вишневый сад» и «Кремлевские куранты». Интересно, что при обсуждении гастрольного репертуара с англичанами, мы предложили им также и «Плоды просвещения». Но посмотрев спектакль, они отказались, сославшись на то, что к проблемам спиритизма в Англии относятся несколько иначе, чем Л. Толстой.

Как же? Об этом можно узнать из любопытных документов, хранящихся в музее нашего театра. Они были получены нами несколько лет назад. Это три толстые книги, напечатанные на отличной бумаге четким шрифтом на машинке. Три художественных произведения. Три пьесы, которые нам предлагалось поставить. Одна принадлежала Бернарду Шоу, другая — Генрику Ибсену и третья — О’Нилу. Казалось бы,— сенсация! Неизвестные произведения мировых драматургов! Из письма, адресованного Художественному театру, явствовало, что все эти пьесы получены предлагающей фирмой из потусторонних бесед с Ибсеном, Шоу и О’Нилом, духи которых были вызваны обществом спиритов. Все это было изложено в самом серьезном тоне, без тени юмора.

Одна из книг открывалась анонсом: «Пьесы из Вечности. Великие писатели потустороннего мира. Сделано доступным на Земле и передано через посредство Святой Патриции». А дальше сообщалось, что «в распоряжении Общества имеются следующие пьесы из Вечности». И приведен длинный реестр. Из этого обширного списка я назову только несколько наиболее известных авторов. Особенно упорно трудится на том свете «Дж. Б. Шоу». За короткий срок им созданы: трагедия в четырех актах «Нелюбимый и утраченный», комедия в трех актах «Свет лампы Лоры», драма в четырех актах «Святая Патриция». К двум пьесам специально для телевидения (!): «Дитя, имя которого Джэшер» и «Люби ее и смейся, мой Лейречаун» — «Шоу» написал предисловие. Кроме того, предлагаются еще «Дневник Патриции и Бернарда Шоу с июня 1961 года по настоящее время», а также мемуары «Моя жизнь и приятные времена». Наверно, у потустороннего «Шоу» так много идей и замыслов, что один он не справляется и поэтому иногда привлекает соавторов.