…За то время, что я езжу во Францию, я могу наблюдать, как меняется отношение к советскому искусству. Более четверти века прошло со времени наших первых гастролей во Франции, и сравнения во всем напрашиваются сами собой. Есть большая разница в том, как воспринимали нас тогда и теперь, я даже говорю не о спектаклях, а о самом факте гастролей. Да и сами мы приезжаем иными. Тогда в нас неосознанно сидела мысль, что мы должны что-то доказать. Теперь в нашем поведении больше естественности. Это вполне понятно — многое доказала сама страна. Победа в Великой Отечественной войне, в науке, в технике, наши космические взлеты в прямом и переносном смысле — приезжая в любую страну, мы чувствуем за своей спиной этот грандиозный фон.

Если в 1937 году и зрители, и общественность, и критика нашему театральному успеху удивлялись как чему-то необычному и неожиданному, то теперь к нашим успехам относятся как к закономерности, словно иначе и быть не может. Скорее удивил бы неуспех. Я говорю и о рецензиях и о живой реакции людей.

В прошлом были и недоверчивые вопросы и подозрительное, осторожное присматривание к «этим русским» — кто знает, чего от них ждать?

Теперь же, зная нашу занятость, специально для нас, небольшой группы артистов, актеры театра «Вье Коломбье» сыграли перед своим спектаклем большую сцену из «Дяди Вани».

Вот две политические пьесы — «Любовь Яровая» и «Кремлевские куранты». 1937 и 1964 годы. Дебоши, хулиганские выкрики, угрозы, вроде «в России поговорим!» на «Любови Яровой» и внимательная тишина на «Кремлевских курантах».

В 1937 году небезызвестный светлейший князь Юсупов граф Сумароков-Эльстон «не удостоил» наши спектакли своим посещением (мы, правда, не очень горевали). Теперь он сидит в партере и, как нам рассказывали очевидны, восхищается игрой актеров в «Вишневом саде» и «Мертвых душах». На «Кремлевские куранты» он пойти не решился. Это понятно — слишком для него больная тема.

А разве вот такая маленькая деталь ни о чем не говорит?

На вечере в Театре Наций ко мне подошел Мишель Симон, известный у нас и под именем Господин Такси, и сказал:

— Мы работаем вместе. Вы — там, я — тут.

А потом в моей записной книжке написал русские слова французскими буквами: «Я люблю вас, Борис Петкер. Мишель Симон». В 1937 году подобные слова не могли бы быть ни сказаны, ни написаны — не было еще ощущения общности нашего дела, не было тех свободных отношений, в которых только и могут возникнуть подобные слова.

Пройдут годы, и, может быть, счастливая судьба еще не раз позволит мне приехать во Францию. И, вероятно, у меня будут появляться все новые и новые знакомые, я буду следить за жизнью этого самого театрального из театральных народов (не этим ли объясняется особая нарядность их повседневной жизни?). Но самым интересным для меня будет видеть развитие человеческих взаимоотношений, укрепление дружбы, взаимопонимания не только людей одной и той же профессии, но и вообще всех людей между собой, ибо так хорошо глядеть в благожелательные глаза друга.

В 1969 году наш путь в Париж лежал через Ниццу. Здесь все кишмя кишело курортниками, щеголявшими поголовно не просто в мини, а в минимум-миниморум одежды, обнаруживавшей явную тенденцию к полному сходу на нет. К этому лучше всего относиться с юмором, ибо легкомысленная мода, подобно ветряной оспе, не пощадила и нас.

С огромными охапками пунцовых гвоздик мы направились к могиле нашего великого соотечественника Александра Ивановича Герцена. Такие минуты важны для человека — чувство патриотизма становится не только всеобщим, но твоим интимным чувством.

Затем на лифте, расположенном в горе, поднялись на Шато-Форт, чтобы посмотреть на Ниццу с высоты этой крепости-дворца. Перед входом табличка: «Площадь 8 мая 1945 года» — в память Дня Победы над фашизмом.

Сверху открылся волшебный вид на Средиземное море. И его сказочность словно подтверждало мчавшееся по морю на воздушной подушке судно, прямо с воды влетевши на берег.

Есть в этом городе одна курьезная достопримечательность — миниатюрный дубликат храма Васплпя Блаженного, выстроенный на средства русской царской фамилии. Храмы и монументы заключают в себе, конечно, дух времени, их символика сохраняет в самой общей форме особенности века. Но только люди, их живые, конкретные черты сообщают камням особую жизненную неповторимость. Я ничего порицающего не хочу сказать о тех, кто посещает этот дубликат храма Василия Блаженного, и с пониманием отношусь к их внутренней потребности — ведь у них, живущих на чужбине, это единственное, что осталось от родины. Но это же не мешает мне посмотреть на них и с иной точки зрения.

Даму, добровольно несущую службу при церкви, я помнил еще по прошлому приезду в Ниццу. Мне и тогда уже показалось, что она забыла прошлое, забыла «вражду и споры». Мы подарили ей в тот раз значок с портретом Гагарина и она поцеловала его, как икону.

В день нашего посещения она была дежурной по храму и показывала нам его достопримечательности. Мы спросили ее о стульях, отгороженных тонкой бечевкой. На их спинках, на такой же бечевке, висели бирки, написанные от руки старомодным почерком. На них значилось: «Княжна Нина Багратион». «Княжна Оболенская«. «Княжна Какдакузина». Это были разнокалиберные, старомодные. истертые стулья, принесенные из дому,— новоселы у нас выбрасывают такие на свалку. На вопрос, почему здесь стоят эти стулья, сестра при храме ответила:

— Это места наших прихожан.— И вдруг каким-то особым, несмиренным тоном добавила:— Огрызаются, как собаки, если вы попробуете переставить хоть один стул.

И от этой фразы и от самих ветхих княжен повеяло чем-то отжившим, обветшалым, а, кроме того, еще и кухонной склокой. Подумать только, княжны все еще ссорятся!

Не успели мы насладиться зрелищем этих обломков прошлого, как на пороге появился высокий, почти атлетического сложения человек.

— Кто это?? — невольно спросили мы, разглядывая импозантную, с длинной белой бородой фигуру.

— А-а! — сказала сестра,— это протодьякон нашего храма отец Григорий Пономарев.

Отец Григорий подошел к нам, познакомился. Узнав, что мы из Москвы, да еще и артисты, оживился:

— О! Я сам пел Гремина в Харькове.

— Смотрите-ка, земляк! Так вы были в Харькове? — заинтересовался я.

— А как же! Ну да! — сказал он с тем произношением, которое бесспорно подтверждало его украинское происхождение. — Учился в Харьковской консерватории, потом в Москве.

— А я начинал у Синельникова.

— Драматический, значит, А Грикке помните?

— Цирк?

— На Катерынослауской вулыце.

Больше мы не углублялись в воспоминания, но, оживленно поговорив о том о сем, распрощались.

Такие люди лучше всякой машины времени переносят вас в прошлое — «законсервированное» в них, неизменное, и потому устаревшее до комизма. Вот уж действительно приспособились и живут в узеньком круге интересов, непонятных и ненужных не только сменяющим их поколениям, но даже их собственным детям. Как нам отнестись к ним? Пожалеть разве? Но мы, артисты, должны быть благодарны судьбе за курьезный этот «подарок» — так трудно почувствовать конкретность ушедших эпох.

В Париж мы приехали в час пополудни, как любили говорить старинные авторы. Был очень светлый день, и Пляс де ля Конкорд, Нотр-Дам, храм Мадлен предстали перед нами в непривычном обличье. Многие сооружения — некоторые еще покрытые строительными лесами и специальными покрывалами — сверкали белизной. Нотр-Дам укрыт полотном, за которым работают пескоструи. Укрылись и химеры и только иногда кое-где зловеще подглядывают за человечеством в щелочку. Серо-черный Париж снова превращался в белую Лютецию. Да, здания стали словно легче, невесомее, будто приподнялись над землей. Город красив и в таком виде. И все же мне жаль его «грязи» — налеты времени и копоти придавали ему особый колорит.

— Париж сейчас умывается,— сказал мне один актер из театра «Амбигю»,— для всех нас, коренных парижан, это почти невероятное событие. Но когда я вспоминаю возникающие в Москве за короткий срок красивые прямые улицы с грандиозным завершением в перспективе (он имел в виду Калининский проспект, на котором ему особенно понравился подъезд к зданию СЭВ,— Б. П.), я безмерно удивляюсь размаху московской стройки.

Он удивлялся, а я испытывал гордость. И вместе с тем я хорошо понимал его — я и сам не раз пребывал в удивлении, оказавшись в городе-спутнике или на какой-нибудь преображенной улице, на которой не был всего три-четыре года.

На встречах и беседах, которые происходили у нас в Обществе дружбы, да и не только в Обществе, явственно чувствовалось, что коренным образом изменилось отношение к гражданам Советского Союза. Я был рад, что впечатление 1964 года подтвердилось еще раз. Даже и не верится теперь, что было время, когда на нас смотрели так, словно хотели разглядеть ихтиозавра или медведя.

На пресс-конференции, устроенной по инициативе Общества «Франция — СССР», нам были предложены вопросы. Вот они:

1. Можете ли вы представить ваших коллег и рассказать о них?

2. Как в Советском Союзе становятся актерами? Какое место занимают актеры в советском обществе? Что обозначает звание «народный артист»?

3. Каких авторов вы играете? А среди них какие имеют наибольший успех и почему?

4. Имела ли Октябрьская революция влияние на театр и какое?

5. Какое место занимает театр в СССР и роль его в социалистическом воспитании? Есть ли разные направления и разные школы в театре СССР?

6. В какой степени влияет цензура на создание репертуара?

7. Распространен ли театр в деревнях, как и в городах?

8. Есть ли разная публика по восприятию? Если есть, то какие вкусы и стремления?

9. Каких французских авторов ставят в СССР? Какие критерии берут в основу для выбора и их предпочтения?

10. Можете ли вы рассказать, что для вас представляет народный театр?

В этих вопросах мы почувствовали подлинное желание познать и понять истинное положение советского театра.

Да, теперь нам задавали профессионально-тонкие вопросы — такие вопросы не станешь задавать из вежливости, не надеясь на профессиональный ответ, который может открыть тебе что-то новое. Интересовались организацией театрального дела и узнавали, что мы работаем постоянно, круглый год заняты, и в их словах слышалась какая-то печаль, может быть, зависть — ведь сами-то они работают время от времени. Я не хочу сказать, что они не обеспечены. Но для артиста дело не только и не столько в обеспеченности, сколько в уверенности, что ты всегда нужен и интересен, дело в признании. Каково может быть душевное состояние у артиста, как, впрочем, и у человека любой специальности, который требуется только время от времени. Вот известный актер, имени его я называть не буду, потому что это, возможно, будет ему неприятно. Скажу только, что в чеховском спектакле он играет одну из центральных ролей. Но отыграют этот спектакль, и он будет ждать, пока его пригласят в новый. Поэтому нет ничего странного, что многие актеры имеют вторую профессию, нечто вроде отхожего промысла. Не хобби, нет, не увлечение, а настоящую профессию, которая дает заработок в перерыве между творческой работой.

Впрочем, это факты известные. Но одно дело, когда об этом читаешь, и другое, когда видишь эту заботу в живых глазах. Где-то начинаешь себя чувствовать словно виноватым перед своим менее творчески счастливым французским коллегой.

Особенно внимательно я приглядывался и прислушивался, когда речь заходила о «звездах». Мне было интересно знать, как сами «звезды» воспринимают то резко отрицательное к этой системе отношение, которое у нас, можно сказать, в крови, которое идет изнутри всего уклада нашей морали и нашей жизни.

Система «звезд» существует во Франции, как и всюду на Западе. «Звезды» рождаются только волею тяготения к земной выгоде. Постепенно стало привычным, что творческое начало человека в артистическом мире Франции играет хоть и не последнюю, но далеко не первую роль. Можно обладать великолепным голосом, который, как это зафиксировано в легендах и в банальных историях, раздавшись из бедной мансарды, привлечет внимание знаменитого композитора. И тот будет писать песни специально для этого изумительного голоса. Но из этого еще не обязательно должно что-то получиться. Пожалуй, у человека с приманчивыми глазами, красивым оскалом и при минимальном таланте шансов стать «звездой» не меньше, если не больше. Нужно только поразить продюсера — все равно чем,— и он шаг за шагом, по кирпичику, выложит вам дорогу на Олимп временных идолов и однодневных кумиров. Подлинные мастера признают, что восхождение на вершины, основанное на таланте, труде, целеустремленности,— прочнее, достойнее.

Но думаю, что для истинных талантов слово «звезда» хорошее определение, только его опошлили. «Звезда»… Мы восприняли это слово невольно и тоже начали называть своих популярных артистов «звездами». И мне, советскому актеру, особенно приятно сознавать, что в нашей стране это слово обрело свой первоначальный высокий смысл.

Поездки во Францию были для меня всегда не столько отдыхом и удовольствием, сколько напряженной работой. Работой не только во время спектаклей, но постоянной работой наблюдения, запоминания, сравнения — я ведь не скрываю, что путешествую с корыстной целью. А теперь, готовясь к новым ролям, я особенно остро понимаю, как важно и нужно мне было это длительное, многократное общение с Францией. Как важно было не только видеть, не только слышать, но вживаться в ее колорит.

МХАТ осуществил инсценировку «Кола Брюньон», где я играю одну из ролей. Я долго примеривался, как к ней подступиться, старался почувствовать себя человеком, родившимся в XVI веке и жившим во времена Генриха IV. Конечно, Франция XX века не похожа на Францию XVI века, но внимательный глаз может и в сегодняшнем уловить истоки многовековой давности, в сегодняшних людях увидеть продолжение жизни их предков.

Конечно, актер должен уметь нафантазировать себе жизнь любой эпохи. Но как важна для сценического самочувствия насыщенность каждой детали живыми восприятиями! А вглядываться в современного человека, стараясь уловить в нем черты ушедших эпох, делать, так сказать, археологические раскопки в живой душе человека — одно из самых увлекательных занятий для актера.