Чего только не родит наша молодая и неопытная планета!

Мы ничего особенного не ожидали от Ментоны, да и пробыть здесь должны были совсем недолго. Но жизнь полна неожиданностей…

Вероятно, наш гид постоянно заводит сюда своих подопечных — эта траттория находится на отработанной маршрутной линии. Более веселого и звонкого часа в моих путешествиях мне вряд ли удастся припомнить. Тратторию содержала темпераментная, жизнерадостная итальянская семья. Едва мы переступили порог, как были окружены шумным радушием. Но когда хозяева узнали, что мы артисты, что мы из России, их радости, взлету их темпераментной итальянской речи, звучащей непрерывным стаккато, не было предела.

Мгновенно были сдвинуты столы и накрыты словно скатертью-самобранкой — с такой скоростью появились на них блюда, плошки, тарелки с рыбешками, вялеными, сушеными, копчеными, в масле, в томате, в собственном соку. Это с ловкостью фокусников проделали младшие члены бесчисленной семьи, и даже самый маленький нес в плошке какую-то закуску и фрукты. А загорелый мальчишка лет двенадцати шел к столу солидной походкой, ловко держа в руках две корзинки с вином. У него были изумительно тонкие черты лица и неожиданно совсем не итальянский вздернутый нос, а глаза умные, плутовские глаза. В нем было несказанное обаяние. Его звали Пепино, этого будущего хозяина ресторана. По-моему, в нем уже заложено все необходимое для процветания его предприятия.

Отец, еще молодой человек, словно карты из колоды, «сдавал» по столу тарелки. После того как были водружены плоские корзинки с изумительно аппетитными тминными булочками, последовало приглашение занять места и первый бокал со словами: «А la votre!» — «За ваше здоровье!» Хозяин, проглотив красное, почти черное вино, начал угощать нас разными вкусными напитками.

Случайно подняв глаза, я вдруг увидел внутреннее окно, из которого можно было наблюдать за столом. Оно было забито, законопачено головами бесчисленных потомков детолюбивого хозяина. Теперь они уже молчали и только их глазенки бегали как юркие черные сверкающие жучки. Незабываемая жанровая картинка.

Мне не раз доводилось играть итальянцев, например в фильме «Борец и клоун», еще до этой поездки, играл позже и в театре. А теперь смотрю на них с жадным любопытством и невольно, всем телом «запоминаю» их темперамент, стремительную речь, ритмическую гармонию их речи и движений. Самое интересное для меня сейчас та характерность, которая проявляется у человека, когда он говорит нa родном языке. Это может подметить только иностранец. Особенности речи имеют для актера особое значение.

Позже я играл в театре итальянца, живущего в Америке. Я играл его без всякого акцента, но его национальный характер обозначался тогда, когда он вдруг несколько слов произносил на родном языке, в нем словно просыпался итальянец, не столько даже в манере произносить слова, сколько во внутреннем ощущении языка, в особом сочетании звуков и ритме речи.

Окончив трапезу, мы каждому члену семьи в знак благодарности прикололи значок с портретом Юрия Гагарина. Такого крика, таких возгласов восторга на итало-французском языке я никогда еще не слышал. Мы были совершенно оглушены. И если бы этот крик можно было определить в баллах, то это несомненно девятый вал.

Наконец с сожалением и ошеломленные мы расстаемся с огненной итальянской семьей, расстаемся друзьями, долго и по многу раз жмем друг другу руки. Прощаемся не только с этой итальянской семьей, но и с Францией 1961 года.

Не прошло и трех дет, как я, после английских гастролей, опять во Франции.

В Театре Сары Бернар, помещение которого теперь занимает Театр Наций, проходят ежегодные международные фестивали. В фестивале 1964 года участвовал и Московский Художественный театр. За пять дней мы сыграли шесть спектаклей — так что увидеть спектакли других театров нам, к сожалению, не довелось.

В этом помещении мы еще ни разу не играли, и я с утра отправился с ним знакомиться. Рано утром или перед вечером в театре, освещенном «дежурками», особая атмосфера, свой дух. А старые театры имеют к тому же еще и специфические запахи — они словно навсегда пропитаны дыханием зрителей. Кроме того, полутемные пустые театральные здания полны романтичной таинственности, очарования готовых вот-вот проснуться кулис. Для людей, отдавших всю жизнь театру, приятны даже их затхлость, смесь запахов клея и краски, грима и пудры, и медленно плывущая в свете тусклой лампочки пыль.

В Театре Сары Бернар немало священных для каждого артиста мест и прежде всего это, конечно, гримуборная великой актрисы. В ней уже ничего не сохранилось от Сары, но с меня довольно и того, что она в ней была и дышала.

А вот по этой старой лестнице спускалась она после спектакля, шурша платьем, нарядная, экстравагантная, любившая театральность и в жизни, усаживалась в карету под возгласы потрясенных поклонников и отъезжала.

Зрительные залы в старых театрах так же полны очарования — оно и в чуть потертом бархате обивки сидений, спинок и барьеров, и в по-старинному уютных креслах, и в причудливой лепнине лож.

В старые театры приходишь, как в историю. В московском Малом, даже если и не думаешь специально, все равно не можешь забыть, что здесь звучали голоса Щепкина и Мочалова. Садовских и Музилей, Ермоловой и Южина. А в Театре Сары Бернар стоит только поднять глаза, как в узорах, оплетающих ложи, видишь черные дощечки: «Скриб», «Мейербер», «Дюма», «Адан», «Обер». Они бывали в этих ложах, отсюда Александр Дюма-сын следил за страданиями своей Маргариты Готье, здесь появлялся любимый французами Скриб, известный у нас больше всего своим поистине «бездонным» «Стаканом воды».

А вот теперь и Художественный театр будет играть здесь свои спектакли.

Как я уже говорил, времени было очень мало. Удалось посмотреть только один спектакль в театре «Ателье» — тургеневский «Месяц в деревне» в постановке Андре Барсака.

Этот театр мне знаком и по отзывам французских театральных деятелей, в частности, таких, как Жан Вилар, и по личным впечатлениям — в 1957 году театр «Ателье» играл свои спектакли в Москве. Я не пропустил ни одного. Я невольно следил за жизнью этого театра потому, что в его репертуаре много русских пьес — это ведь всегда интересно, и небесполезно узнать, как вас понимают люди другой национальности, иного склада ума и темперамента.

Я много ездил по разным странам и внимательно приглядывался к различным стилям поведения людей и могу со всей ответственностью сказать, что русские актеры довольно точно улавливают национальные особенности разных стран и народов, если не принимать во внимание, конечно, штампы, которые недавно были столь часты на нашей сцене, например ноги на столе в американских пьесах, монокли и чопорность в английских, искусственно стремительная легкость речи во французских. Но вот русская манера — то, что обычно называется «русская душа», иностранцам дается с трудом. Они для нее как-то холодноваты, что ли, их задушевность словно бы не того тембра.

Однако в спектакле Барсака духовная природа русских людей, русская одухотворенность переданы очень тонко. Впрочем, что же этому удивляться? Ведь Барсак родился в России, в Феодосии, он говорит по-русски и русский стиль ему несомненно близок. Ценно то, что он сумел вдохнуть это чувство и в исполнителей.

Ни один режиссер за рубежом не поставил столько русских классических и современных пьес, сколько Барсак. Ему близок Чехов, он ставил его «Чайку», и Достоевский — он ставил «Идиота» и «Братьев Карамазовых», в его постановке французы увидели «Ревизора» Гоголя и «Лес» Островского. Из современных пьес его привлекли «Клоп» Маяковского и «Насмешливое мое счастье» Малюгина.

Мне кажется, что названия пьес говорят о том, что режиссера интересует прежде всего психологическое раскрытие личности человека. По своим творческим позициям и устремлениям театр «Ателье» мне кажется несколько сродни Художественному театру.

Чтобы убедиться в этом, стоило только послушать диалог Натальи Петровны и Ракитина из третьего действия «Месяца в деревне» в исполнении Дельфии Сейриг и Жака Франсуа. Актеры в этом диалоге создали тот изумительный по своей психологической тонкости и музыкальности ансамбль, который у нас принято называть концертной сценой. Режиссеру и актерам удалось самое главное — ощутить и передать русскую природу «Месяца в деревни», тот русский дух, который так тонко умел воссоздавать Тургенев. Восприятию не мешает даже то, что спектакль по оформлению условен, с чуть заметным привкусом французской изобразительной формы. Например, вся усадьба, и интерьеры и сад, установлена на лакированном полу. Но люди, живущие в спектакле, насквозь русские.

У Дельфии Сейриг Наталья Петровна была не бальзаковская, не мопассановская, и не вообще русская, а именно тургеневская женщина. В ее исполнении изменился даже ритм французской фразы, сгладилась ее дробь, она стала более плавной, кантиленнои. Фразы звучали словно бы в скрипичном тембре. И у Ракитина была истинная русская барственность, широта и некоторый дворянский снобизм, но не фата-любовника, а подлинно живого человека.

Помню, что, придя за кулисы, мы рассказали Дельфии Сейриг свои впечатления и тут же спросили артистку, откуда она так хорошо знает природу души русской женщины. Она ответила истинно по-актерски, исчерпывающе и просто

— Мне так кажется.

Спектакли нашего театра на фестивале пользовались успехом, о чем свидетельствуют рецензии, отрывки из которых я здесь привожу.

В газете «Орор» 19 июня, автор, обозначенный инициалами С. Л., писал: «...Парижане уже видели «Вишневый сад» в 1956 году в исполнении той же труппы и приготовили театру триумфальный прием. Это блестящая демонстрация игры в полутонах… И вот снова «Вишневый сад» — бережно сохраненный спектакль, который нам преподносят во всех чистых традициях театра».

И 22 июня тот же автор, в той же газете писал о «Мертвых душах»: «Мощный юмор, игра актеров, декорации, великолепная постановка — все это дало возможность провести незабываемый вечер. Это удивительно, что, несмотря на уродства персонажей, вы ощущаете чувство красоты, и все низменные эмоции героев открывают вам радость жизни. В этом и заключается небывалый успех МХАТ».

Клод Дей в «Франс-суар» 23 июня о «Мертвых душах» писал следующее: «Актеры играют так остро и тонко, что зрителям почти не нужны наушники, позволяющие услышать текст по-французски, чтобы понять разящую, захватывающую сатиру на провинциальную публику времен Николая I. «Мертвые души» это не только литературный, но и сценический шедевр».

В «Леттр франсэз» от 25 июня Марк Бернар после подробного разбора творчества Гоголя писал: «Несмотря на то, что Станиславский умер в 1938 году, МХАТ свято сохранил его постановку. Она не потеряла ни своей свежести, ни своего блеска, ни своей динамики. Это нечто обратное реализму. Все стилизовано до последней подробности. Если рассматривать реальность под микроскопом, она перестает быть реальностью и приближается к фантастике. Мы смотрим на мир легких мелькающих призраков, которые, несмотря ни на что, обладают очарованием образов, ушедших в прошлое. Легко угадать, что бы сделал с подобным произведением кто-нибудь из наших режиссеров так называемого «авангарда». Как грубо он подчеркнул бы сатиру, какими тяжелыми грузными сапогами он задавил бы все воздушное, какую зловещую атмосферу он попытался бы создать вокруг всего того, что так забавляло Гоголя… Но благодаря Xудожественному театру ничего этого не случилось. И эта «механика» (автор, наверно, имеет в виду метод и стиль театра.— Б. П.) так тщательно, скрупулезно отрегулирована, что достигает совершенства, как будто каждая поза, каждый самый незначительный жест репетировался тысячу раз. Подчас это даже превращается в своеобразный балет, так жив и колоритен ритм спектакля. Удивление этим искусством чередуется с восхищением… Актеры столь замечательны, что не знаешь, как их хвалить. Эти маленькие картинки запомнятся навсегда. У меня было чувство, как будто я присутствую на фейерверке».

Как и всегда, с особенным добрым пристрастием отнеслись к «Кремлевским курантам». На зарубежной сцене мы показывали их не впервые. Заграничный дебют спектакля состоялся в 1964 году в Англии, и об этом в своем месте я расскажу. Здесь же, во Франции, было приятно отметить подлинный интерес и к теме и к ее воплощению.

Гюи Леклерк в «Юманите» от 24 июня писал о «Кремлевских курантах»:

«Интерес спектакля заключается в том, что он рисует реалистическую картину 20-х годов России и громадных трудностей, с которыми столкнулась молодая Советская власть… В центре пьесы образ Ленина, со всей его гениальностью, смелостью, простотой и добротой… Спектакль поставлен с глубоким знанием эпохи и исторической достоверностью. В конце спектакля слышен звон курантов, исправленных после длительного молчания. «Интернационал» предвещает удивительное будущее первой социалистической страны».

Отзыв Клода Бернара в «Фигаро» от 25 июня:

«МХАТ деликатно использует юмор в пьесе, показывающей приход Ленина к власти, первые трудности, боязливое сопротивление интеллигенции и ученых, нищету народных масс, не верящих в лучшее будущее. Все это разыгрывается в доброжелательном духе, несмотря на то, что это историческая пьеса о тяжелом времени. Мы видим лицом к лицу вежливых противников, которые находятся в состоянии спора и не лезут в карман за острым словечком. Нужно очень хорошо знать русский язык, чтобы точно понять существо этого спора. Но тем, кто не знает языка, остается слушать музыку речи. В речи исполнителей звучит славянская напевность, они очень тщательно следят за ее естественностью, внимательны к самым маленьким паузам и сопровождают ее лаконичными характерными жестами. «Кремлевские куранты» преподносят нам отрезок жизни, насыщенный оптимизмом, оставляющим впечатление достоверности».

Если сопоставить две эти рецензии, принадлежащие газетам с абсолютно противоположными политическими платформами, то нельзя не заметить, что и оценки во всем совпадают и что они — это, естественно, относится к «Фигаро» — в достаточной мере объективны. Велика сила искусства!