Смотрите-ка, да ведь это все тот же старый балаган, куда зазывали с рауса, со всеми атрибутами народного представления. До чего же это обаятельное искусство! Даже в том, как, обходя зрителей со специальной копилкой, куда бросают — обязательно бросают! — монеты благодарности, есть особая прелесть и романтичность.

Представление напомнило мне детство, когда в колодце двора, в окнах, как ложах, сидели бабушки и матери, а мы становились в круг, внутри которого бродячий музыкант играл на барабанах, его собрат по скитаниям выводил на маленькой шарманке пронзительно-сиплозвенящие звуки душещипательного мотива, а маленькая девочка или мальчуган ловко проделывали переднее и заднее сальто и xoдили на руках. Снова заразившись простыми и наивными радостями уличного представления, я подумал о вечной ненасытной жажде всех народов — жажде не только хлеба, но и зрелищ.

Странно было бы, бродя по Марселю, не вспомнить о «Марсельезе». А вспомнив, мы даже напели себе «Allons, enfants, de la Patrie…». Где же, где жил этот человек, который сумел так верно передать настроение восставшего народа и создать «Боевую песню Рейнской армии», ставшую гимном. Мы попросили отвести нас на ту улицу, откуда французские волонтеры пошли с этой песней на Париж.

Кто не помнит известную по учебникам истории картину: «Руже де Лиль в кругу друзей поет «Марсельезу». Тюбано, 25 — именно здесь это и произошло. Семьдесят пять человек вышли из этого дома с боевой песней. По дороге в Париж они своим революционным пылом притягивали все новые и новые массы людей — их армия росла, как снежный ком.

Маленькая марсельская улица… Ее внешний вид совсем не соответствует ее историческому значению. Неподалеку масса припортовых маленьких гостиниц, «меблирашек», и они накладывают на эту улицу свой отпечаток. И трудно понять, как уживаются высокие идеалы с низменным человеческим уродством, но так происходит на земле. А как хотелось бы увидеть этот дом с мемориальной доской или какой-нибудь другой приметой вечного уважения.

В Ницце нам довелось увидеть знаменитый праздник цветов, прославленный и устной и письменной литературой. На этот раз он совпал со столетием города. «Bataille des fleurs», собственно «битва цветов» — и они действительно соперничают своей красотой друг с другом. Прекрасная битва! Таких побольше — и никаких иных!

Зрелище необычайное! По набережной буквально плывут колесницы, увитые розами, гвоздиками, гладиолусами, настурциями, фиалками — всем цветовым богатством юга. В колесницах претендентки на трон «королевы красоты». Девушки до двадцати лет (так, кажется) имеют право на этот очаровательный титул. Впрочем, он может открыть избраннице карьеру манекенщицы или возможность быть запечатленной на множестве роскошных реклам зубного или какого-нибудь иного волшебного эликсира. А это, что ни говорите, известность.

Восхождению на трон могут способствовать только дарованные природой красота и молодость. И часто бывает, что «королевами» становятся дочери садовников или окрестных крестьян, или служащих магазинов, вообще — простые девушки.

Большой балкон нашего номера выходил на центральную площадь, и мы, как из театральной ложи, смотрели «представление» на тему «Праздник плодородия». На рассвете нас разбудил шум. Я осторожно открыл штору и увидел, что вся площадь запружена народом. А среди толпы там и сям краснели горы помидоров, золотились россыпи дынь, зеленели курганы огурцов и капусты. И цветы, цветы, цветы… С высоты балкона площадь казалась гигантским ковром с живым, струящимся узором. Находясь внутри этого «ковра» или в стороне от него, представить себе все его великолепие невозможно. Но сверху это зрелище захватывало. Начинался рыночный день, и оптовики привезли товар на площадь. Вскоре стали подъезжать и маленькие машины розничных торговцев. Они быстро перекладывали к себе приобретенные товары.

Я было начал снимать киноаппаратом это «представление», как вдруг мой взор, ухо и камера были отвлечены в сторону, к проезжей дороге. Там, на фоне этого «действа», разыгралась как бы интермедия: столкнулись лбами, как два упрямых козла, две машины, большая и маленькая. Большая, конечно, не пострадала, но лобик маленькой был сильно поврежден.

Зная примерный сценарий подобного происшествия на наших дорогах, я с любопытством следил, как оно развернется и завершится здесь. Из маленькой машины вышла молодая женщина, сделала несколько гимнастических упражнений руками и ногами, потрясла головой, чтобы убедиться, что у нее все действует и ничего не повреждено. Далее, не привлекая внимания толпы, она и водитель большой машины обменялись визитными карточками и рукопожатиями. Владелец машины-гулливера откланялся и уехал. Через некоторое время приехал большой фургон с надписью «Полис», вышедший оттуда ажан измерил следы торможений и направлений. Проделав эти манипуляции, он завязал маленькую машину тросом. Механическая лапа, высунувшаяся из фургона «Полис», втянула ее во вместительное чрево и увезла в неизвестном для меня направлении.

Через два-три часа сцена, тo бишь площадь освободилась от даров земли и по ней снова мчались машины и бродили парочки.

…Мы подъехали к Монте-Карло. Я всегда мечтал попасть сюда, отнюдь не для того, чтобы обогатиться, то есть, конечно, обогатиться, но не деньгами, а наблюдениями за экспонатами этого «цветника» страстей. Или здесь, может быть, больше подойдет слово «гербарий»? Я представлял себе, сколько найду здесь деталей, будоражащих воображение актера. А меня хлебом не корми, дай только понаблюдать такое разоблачающее человека действо.

Если говорить о карточной игре, то боюсь, что я не смогу похвалиться захватывающими воспоминаниями. Однако и в моей молодости найдется один случай. Это было во время гастролей на Украине, году в двадцать шестом. Тогда еще кое-где сохранились игорные дома с вывеской «Лото». Кроме невинного лото тут была и коварная рулетка.

Молодые, еще не заслуженные, мы часто жили в одном номере: В. И. Цыганков, М. И. Царев и я. И однажды нас повлекло в игорный дом. Денежных излишеств у нас не было, но все же… И вот мы у стола с рулеткой. Элегантный (по-харьковски) крупье, с большим желтым ногтем на мизинце, виртуозно распределял ставки лопаточкой. Не решаясь сразу же схватиться с судьбой, мы долго наблюдали события и вдруг заметили, как какой-то молодой человек, с типичной для игрока внешностью, незаметно для окружающих подбрасывал свою рублевку на выигравшее табло. И «честный» крупье выдавал ему умноженную сумму.

Не подозревая сговора, я возмутился: я не мог себе представить, как можно в поисках счастья, когда все гонятся за ним на равных началах, быть жуликом. Возмущенный и благородный, я обратился к ведущему стол:

— Товарищ крупье! (ничего себе сочетание слов) — Вот этот гражданин,— указал я на жулика,— подбрасывает деньги после игры.

Все замерли. И вдруг жулик негодующе крикнул мне:

— Что, вы опять здесь? Я вас по булю знаю (а буль — это такая карточная игра, в которую порядочные люди не играют).

От стыда, что меня преднамеренно очернили перед всем обществом, я готов был провалиться сквозь землю. С тех пор Царев, встречая меня где-нибудь, даже на серьезных собраниях, обязательно напомнит: «Я вас по булю знаю».

Это была моя первая и последняя игра перед Монте-Карло. Я вспомнил об этом потому, что сейчас мне предстоит дебют в казино и ассигновано у меня на эту авантюру два франка. Ну что ж, пан или пропал.

Мы подъехали к казино в такие часы, когда уже было много играющих. Впрочем, играющих в прямом смысле этого слова было не так уж много. В битком набитой комнате больше всего было не участников, а наблюдателей, главным образом туристов. Как правило, турист не располагает миллионами и играет не в рулетку (что выглядело бы просто шикарно!), а бросает свой франк в отверстие машинки, которая, если захочет, осчастливит его выигрышем (не очень большим, но все же), но чаще всего она этого «не хочет» и берет франк за так, всухую, вроде автоматов газированной воды.

Мы разбрелись по большому залу, и я то тут, то там видел, как мои дорогие друзья и коллеги дергали судьбу за хвост, то бишь за ручку машинки, но она (судьба или машинка?) не обращала на это должного внимания. Я тоже попытался ее подоить, но, как говорится, от козла не надоишь молока, и на этом мой поединок с судьбой закончился.

Лучше (интереснее!) посмотреть этот игорный дом и его посетителей свободными от алчности актерскими глазами. А для актера это место — как остров сокровищ, своеобразных сокровищ человеческой выразительности. Какое здесь неисчерпаемое разнообразие типов, портретов, оттенков страстей, чувств, выражений лиц, взглядов, манер, рук, фигур, какой простор для психологических наблюдений над людьми, находящимися в состоянии аффекта и не думающими о том, как они выглядят со стороны. Жаль, что здесь нельзя фотографировать!

Среди игроков мне прежде всего бросился в глаза претолстый человек восточного типа. Он был в белой рубахе, перехваченной наборным кавказским поясом и застегнутой на такое огромное число мелких пуговиц, что кажется, едва успеешь их, встав ото сна, застегнуть, как надо снова расстегивать, отходя ко сну. В его толстых руках с пальцами, как сардельки, была пригоршня фишек — разменная монета Монте-Карло. Это богатство словно жило своей жизнью, оно то увеличивалось, когда он загребал новую партию со стола, то уползало, когда проигрывал. День был жаркий, да и игрок был в напряжении и ему приходилось то и дело смахивать со своей распаренной физиономии капли пота тыльной стороной руки. Если бы взять его в кадр крупным планом, то вы, не колеблясь, сказали бы, что он из старого Тифлиса. Но кто же он на самом деле и откуда? Оказалось, что это действительно грузин, эмигрант с княжеским титулом. Каждое лето он приезжает сюда, играет мелко, и поэтому всегда в прибылях. Это мне сказал наш гид, который, видя его здесь несколько лет подряд, наводил о нем справки.

Любопытные существа сидят у входа в зал, в конторке за толстым стеклом. Их называют здесь «дегустаторами». Они дежурят по двое, третий отдыхает. Как мне объяснили, эти люди обладают исключительной, доведенной до совершенства памятью и, несомненно, они физиономисты. Тщательно просматривая многолюдную толпу, они видят каждого и каждого запоминают.

Согласитесь, что и жулики стремятся к увеличению капитала, а здесь самое удобное место поиграть на чужие деньги. Поэтому нужны эти люди с цепкой, почти электронной памятью. Если вами заинтересовалась полиция, то в каком бы году вы здесь ни были — они вспомнят. Они так хорошо запоминают лица, что, даже не обращая на вас специального внимания, могут, лишь взглянув на вашу фотографию, сказать, бывали ли вы здесь и когда. Кроме того, на их обязанностях обнаружить тех, кого уже ищет мировая сыскная полиция. Вот какие есть на свете профессии и службы!

У входа в казино стоит обыкновенный швейцар. Его лицо, цветом сливающееся с ливрейным темно-малиновым костюмом, прямо скажем, не херувимское. Повстречав его на пустынной дороге, вы бы, наверно, почувствовали, как лихорадочно заколотилось ваше сердце. Ничего светлого на этом лице при всем желании не найти. И все-таки это — личность. Швейцар, во-первых, никогда не пропустит в казино никого из местных жителей — им играть запрещено.

А это значит, что он должен знать всех. А во-вторых, если вы проигрались, но на вашем теле сохранилась еще какая-нибудь фамильная ценность — вы можете получить у швейцара под нее сумму. Если же вы в выигрыше и вам хочется пошвырять лишними деньгами, «личность» в абсолютном соответствии с вашим вкусом — и как только она о нем догадается? — предоставит такую возможность. «Контингент» швейцара — посетители нижних залов. И они исправно помогают ему увеличивать его капиталы в любом из банков, которых здесь, кстати сказать, множество.

Смотрите-ка, какой интересный выезд! Две старухи — совершенно театральные персонажи в духе Бальзака — подъехали к казино в кабриолете (!). Сморщенные руки, подагрические кости, складки у глаз, тридцать два белых зуба отличного качества. И хотя старушенции легко несли груз своих лет, сомневаться было невозможно: они, так же как и их кабриолет, принадлежали XIX веку. Все трое составляли гармоничный ансамбль.

Но почему мне кажется, что я их где-то уже видел, этак старух. Или нет, выражение их лица мне знакомо. Что бы это могло быть? Ага, вспомнил. В Океанографическом музее Ниццы, в месте совершенно фантастическом, среди прочих чудищ я увидел нечто — не помню его названия,— оно сидело в углу, сжавшись, маленькое рыбочеловекообразное, с рыбьими глазами и улыбкой человека, злое и раздраженное, словно готовое в любую минуту броситься на вас. Его плавники медленно и зловеще шевелились.

И все оно было как сгусток ненависти и злобы.

Старушки проследовали, ведомые услужливыми прихлебателями, на второй этаж, куда простого смертного со средним достатком «приказано не пущать» и куда пропуском служит только солидная чековая книжка или реноме.

Прошло не так уж много времени, которое мы потратили на изучение окрестностей и нравов, как вышеозначенные старушки, эти пиковые дамы, спустились вниз и отбыли восвояси. Вам не угадать, выиграли они или проиграли. Это не сказалось ни на их пожухлых личиках, ни на их поведении. И не потому, что они уже не в состоянии что-то чувствовать и выражать свои ощущения, а потому, что это прожженные «игрицы». Они прожили свою тунеядскую жизнь, выезжая то в Ниццу, то на Ривьеру, в Монако или в Монте-Карло, всюду пытая свою судьбу. И надоели же они ей!

Я не мог бы сказать, во имя чего прожили свою жизнь эти земляные черви. А таких много на всех континентах.

Но глядя на них, я теперь могу ясно себе представить, что эти, с позволения сказать, люди оставляют наследство кошкам и собакам и их детям от первого брака и покупают для них места на кладбище рядом с заранее «зафрахтованными» личными могилами. Это они, эти смердящие старухи, готовы унизить и испепелить человека ради люови к какой-нибудь Жужу или Фифи. Самое странное, что эти особи модернизируются, идут в ногу с веком.