Архитекторы не заботились о гармоничном сочетании форм. И эти формы не дополняют друг друга, не спорят между собой — они безразличны друг другу, замкнуты в себе, в своей символике.

Недалеко от главного входа возвышается аркообразный памятник — здесь похоронены жертвы женского лагеря Равенсбрука, Маутхаузена и Невенгамма. Кто они? У каждого была своя судьба, а здесь их объединило общее трагическое завершение. Советским людям особенно понятен трагизм братских могил.

Мы склоняли голову у памятников Шопену и великому актеру Тальма, у могил Мольера, Давида, Бальзака, Бизе, Доницетти, Сары Бернар, Барбюса — навеки умолкнувшей и вечно живой истории искусства. Какие разные жизни и какие жизненные парадоксы! Одни умирали, обласканные судьбой, в сиянии славы, другие — в презренье, третьи — непонятыми, неоцененными. Бизе умер, не дождавшись триумфального шествия своей «Кармен» по сценам мира,— буржуазное общество не признало «девку». Что должен пережить художник, выставивший на суд публики выношенное в себе, выстраданное произведение и встретивший холодные взоры или вовсе не нашедший отклика? И как, каким образом происходит этот поворот в судьбе произведения? Сегодня трудно представить, что «Кармен», которой сопутствует всемирный успех, могла быть не принята.

Легкий розовый мрамор памятника Доницетти — олицетворение не только его изящной музыки, но и жизни. Хотя и у него не было все так розово н безоблачно — а у кого так бывает? Но сам цвет памятника настраивает на иную волну воспоминаний. Стоишь у этих могил и слышишь мелодии, фразы, мысли, самую жизнь тех, кто успокоился здесь навечно.

Оскар Уайльд похоронен во Франции. Стоя возле его памятника, стараешься понять смысл аллегорического надгробья, выполненного Эпштейном,— загадочный сфинкс, очень похожий на египетского, но только в динамичном порывистом движении…

Посетили мы и другое парижское кладбище — «Батиньоль». У одного памятника мы стояли дольше всего — почему он не в России, этот памятник, эта могила, это надгробие коричневато-розового мрамора? На вертикальной доске надпись по-французски: «Ici repose Feodor Chalapine — le fils genial de la terre Russie». Сын земли русской похоронен в чужой земле. Франция и французы умеют отдавать дань уважения настоящему искусству. В 1938 году, в день похорон Шаляпина, площадь перед «Гранд-Опера» была заполнена народом. Хор в восемьсот голосов, стоя в лоджиях, пел поминальную великому артисту.

Мы хотели возложить цветы на могилу, мы, актеры Художественного театра, но кладбищенский сторож сказал, что супруга усопшего, мадам Шаляпина — он имел в виду Марию Валентиновну,— не разрешает возлагать цветы незнакомым людям, тем, кого она не знает. Странная, непонятная и, может быть, обидная прихоть.

В Марсель из Парижа ведет старая римская дорога. Когда-то давно город Марсель возник из рыбачьего поселка и назывался Эксе. В Марселе живут исключительно патриоты. Это в крови. Такое мне случалось встречать разве что в Одессе. Марсельцы уверены, что их город — лучший на свете, и лучше Парижа, разумеется; уверены, что Триумфальная арка Марселя, несмотря на то, что они как две капли воды похожи друг на друга, лучше парижской, что их Нотр-Дам-де-Ла-Гард — ни в чем не уступает собору Парижской богоматери.

Как ни избегали мы высоких лестниц, но на одну забраться придется обязательно: там ждет нас встреча с тенью человека, который с самого рождения и до сих пор поражает умы и сердца своей таинственной, романтической жизнью — встреча с графом Монте-Кристо. Ради него куда только не заберешься!

Нас подвезли к замку Иф на катере, который принадлежал богатому владельцу многого чего-то и в том числе завода анисовой водки… Забыл его фамилию, но надеюсь, что нужная клеточка моего мозга в какой-то момент неожиданно раскроется, я впишу сюда его имя. А если и не раскроется — бог с ним. Сошедши с катера, пестрая толпа туристов, в чьи программы обязательно входит посещение всяких «кестлей», то бишь замков, с поющими полами, темницами, сводами, подвалами, прибежищем иезуитских орденов, устремилась к вершине. В такие места торопятся, как за святой водой, или из опасения, что на вопрос: «Вы были в таком-то замке?» — придется ответить, признавая свое невежество: «Нет», и после этого удостоиться заслуженного презрения. Услышав: «Вы не были в замке Иф??!!» — считайте, что вы публично осмеяны и в мнении света погибли. Не без чувства самосохранения перед суровым обществом оказались и мы у подножия холма.

С извилистой, уходящей ввысь дороги, с берега Средиземного моря и в проемах гор в разных ракурсах и поворотах то и дело возникал Марсель. Угадывалась невероятная мешанина стилей, естественная для древнего города. Корбюзье, Гирш, Пелла, Рефиз — разные по своему ощущению мира и пространства архитекторы застроили бывшую рыбачью деревушку на свой лад и вкус и превратили ее в один из самых своеобразных городов мира. Я, кажется, тоже заразился от марсельцев их патриотизмом.

Мы вглядывались в марсельский порт с высоты, видели танкеры, везущие нефть для переработки, различали его старые зеленые кварталы, но ни на минуту не забывали о своем восхождении к Шато д’Иф — замку Иф, месту заключения страдальца Дантеса, месту рождения благородного мстителя графа Монте-Кристо.

К этому времени я побывал уже во многих замках, дворцах и темницах, откуда узников выбрасывали в море или где их опускали в каменные подвалы, или приковывали к стене. Я изучал эти ужасы не для того, чтобы воспользоваться ими на практике (разве что па сцене?!), но чтобы в который раз удивиться изощренности человеческого ума, когда дело касается злопамятности и мести.

Все старые замки, как ни покажется это парадоксальным, чем-то напоминают по своей атмосфере не очень прибранные чердаки. Это было для меня совершенно неожиданным открытием, ибо теа- и кинохудожники стараются убедить зрителей, и меня в том числе, что замки — это всегда помпезно, величественно, торжественно. Я же собственными глазами увидел, что чем больше в них сохраняется грязи и копоти, тем эффектнее они выглядят. Замок Иф не оказался исключением.

Средневековая башня на высоком холме. Внутри — камеры заточения, кандалы и прочие приспособления для пыток, которые создают для туристов притягательную и жуткую атмосферу.

Наверно, я не Александр Дюма-отец! Увидев все это: кандалы, пыль, и даже узкий лаз между камерами,— он написал роман, а я испытал разочарование. И мне, наверно, интереснее было бы посетить кабинет Дюма, полюбоваться его пером, его письменным столом, мысленно постоять за его спиной и ощутить это неистощимое воображение, создавшее столько неумирающих героев.

Может быть, во времена Дюма не было этих бесчисленных, не только написанных, нацарапанных, но и высеченных на камне имен туристов, словно это именно они просидели здесь десятки лет в заточении. Впрочем, я не имею права их упрекать — сам грешен и долго терзался угрызениями совести. Но после того как однажды увидел собственноручно выбитые на граните имена Байрона и Жуковского, свинцовая крыша собора Парижской богоматери, на которой в 1937 году Болдуман и Петкер выцарапали в телячьем восторге свои имена, перестала служить мне укором, совесть моя успокоилась. Уж если великие не удержались от этого соблазна…

Нам предстояло вернуться в Марсель.

…Флотилия заводчика анисовой водки запаздывала, и, коротая время, я вспомнил дом, который Корбюзье назвал «Город моей мечты». Дом этот, конечно, благоустроенней, чем замок Иф, и в нем тоже, но только с большим комфортом, можно прожить всю жизнь, не выходя на свет божий.

Этот жилой массив составлен из нескольких корпусов, стоящих на сваях. Тут размещены все виды современного обслуживания. Кто-то сострил, что здесь можно, не выходя из дома, родиться и умереть, а в промежутке получить образование, работу, семью, сына или дочь в акушерской клинике и повести их по тому же проторенному кругу. Тут и кино, и театры, и библиотеки, и зубоврачебные кабинеты, юридические консультации, и школы. Даже отапливается дом собственным мусором. Обломовых бы сюда!

Какая смелая творческая фантазия, так опередившая время! И самое завидное, что глубокий старик Корбюзье до последних дней был полон замыслов, которые под стать только самому молодому и необузданному воображению. И парадокс — дома по его проектам построены во многих странах, есть они и у нас, в Москве, а в Швейцарии (Корбюзье из Невшателя) его не признавали и не заказывали ему ни одного проекта. В своем отечестве пророком по-прежнему стать трудно.

Наконец, мы увидели катер уважаемого анисового короля. «Мсье, вы не аккуратны. И что это флот у вас такой утленький». Ну ладно, Марсель не за горами, авось доплывем. На это безотказное русское «авось» надеялся, вероятно, и сам француз-владелец.

Знаете ли вы, что такое гром среди ясного неба? Правда, обошлось без грома, но вот ясное небо начало катастрофически изменять свой цвет — из голубого в светлых облаках оно стало серым в темно-серых волокнах. Задул ветер и море… «Так и ходят сердитые волны…» Как бы не пришлось просить помощи у золотой рыбки!

Трудно переключиться с веселья на отчаяние. Но мистраль делает такое переключение мгновенно. Через секунду суденышко ужо бросает из стороны в сторону, и обычные в этих случаях утешительные остроты очень скоро сменяются испуганными возгласами.

Наше суденышко уже едва справляется с волнами, хотя опытная рука марсельского моряка ведет его точно наперерез волне. Матери со страхом прижимают к себе детей. Без аффектации, словно бы на всякий случай, начали разносить спасательные пояса и круги — и это вызывает еще больший страх. Катер уже черпает воду бортами, и нас время от времени окатывает с головы до ног.

Я вижу бледное лицо одной из наших спутниц, мне кажется, она творит молитву, другая держит на руках чужого ребенка и нашептывает ему какие-то успокаивающие слова. Французы откровенно крестятся, а многие молятся в полный голос. Лицо моей жены бледно от ужаса.

И вдруг, недалеко от левого борта, мы видим морское судно — это помощь. Но неужели мы будем пересаживаться среди этих волн? Нет, это ни к чему. Просто корабль шел рядом, прикрывая нас от волн своим большим телом. Вот и эта драматическая ситуация подтвердила мои наблюдения. Тогда я, конечно, об этом не думал, но вспоминая происшествие, возрождая в памяти внутренний ритм поведения людей, я не нашел в них никакой aффектации, ни живописных поз, ни искаженных ужасом лиц, заломленных рук. Самоуглубление, сосредоточенность. И еще забота не показать страха, скрыть свое состояние.

Мне вспомнился «Плот «Медузы». Конечно, мы не носились по волнам бесчисленное количество дней без пищи и воды. И все-таки в этой картине, при всей ее драматической силе, я почувствовал теперь ту театральность, от которой мы так стремимся избавиться на сцене.

Холл гостиницы «Астория» к моменту нашего посещения выглядел торжественно и нарядно. На креслах и столах лежали плоские букеты из марсельских роз и гвоздик. Красные муаровые ленты оповещали о встрече с представителями марсельского отделения Общества дружбы «Франция — СССР».

В назначенный час у подъезда гостиницы появился пожилой элегантный человек небольшого роста — господин Виктор Жак, видный промышленный деятель Марселя, в его руках сконцентрированы газ и электричество города. Как истинный француз, он вошел в холл стремительно. Сопровождавшие его спутники были с цветами. Мы почувствовали искренность и душевную щедрость — а мы, актеры, легко улавливаем эту искренность (как и нескромность). Сразу же установились самые дружеские отношения.

Слова мсье Жака, его обращение ничем не подчеркнули, что он человек иной идеологии. Он только сказал, что задачи и цели Общества дружбы — и оно успешно их выполняет — порождать взаимопонимание и объединять людей, которые стремятся к взаимной дружбе в общественных и личных контактах.

Это был первый в моей жизни капиталист, которого я мог близко рассмотреть. И я рассматривал его. Чего не хватает и в чем перебарщиваем мы, изображая капиталистов в театре? Капиталист у нас на сцене виден за версту. Бесцеремонность, что ли, его выдает? В этом, настоящем, не было ничего подчеркнутого, ничего сверх. Так, как был одет он, мог быть одет и клерк, и любой служащий, и инженер. А на наших сценах капиталисты очень любят часто менять один только что сшитый костюмна другой только что сшитый костюм. И обязательно грубо подчеркивают свое могущество. Я понимаю, что это первое наблюдение поверхностно. Но авось мсье Жак — не последний капиталист в моей жизни.

Мы пришли на набережную. Это был нас, когда наступило время отдыха портовых рабочих. Сняв рабочие комбинезоны, они превратились в очаровательных марсельцев и марсельянок — хохочущих, поющих, непринужденно собирающихся у баров с «фунтиками» мороженого в руках, мороженого, так необходимого в жаркий вечер, так успокаивающего разгоряченные и просоленные морскими брызгами губы. Действительно, Марсель напоминает Одессу. Там тоже в вечерние часы у памятника Ришелье гуляют приморские жители, перемешиваются, но не теряются в толпе «печенегов», набегающих на разные города света со своей любознательностью. Только в Марселе, может быть, более разнообразен национальный колорит — тут много негров, мулатов, японцев.

Что это там так много народу собралось? Да это представление! Прямо с фургона, где хранится реквизит, эстрадные и цирковые артисты, раскинув борта грузовиков и застелив их специальными щитами, веселят народ. Кулисный фланг не очень охраняется от взоров любопытных, и туда с интересом заглядывают люди, не в силах преодолеть притяжение таинственного. Даже мы, актеры, знающие кулисы лучше собственного дома, не отрывали от них взгляда, ибо кулисы так же неповторимы, как и театры.

Под виртуозный аккомпанемент аккордеона и маленького барабанчика негр в традиционном костюме — клетчатые бело-серые штаны, красный фрак и светлый цилиндр — отбивает такую дробь чечетки, что кажется, сейчас весь земной шар начнет вибрировать вместе с ним. Огромная толпа не спускает с него глаз и неистово аплодирует каждому трюку. А аплодировать есть чему, например сальто, сделанному во время чечетки.