Они кричали, махали руками и пытались доказать друг другу, какой путь для нас самый лучший.

— Ну, ясно же, идти надо через Птичий, потом хребтами, потом снова выйти на Аллах, потом вверх по ней, правым берегом. И все.

— Да чего вы, они там потонут, там болота!..

— Не, не, через Птичий никто не ходил. И откуда ты взял этот Птичий? Такого вообще нету. Идти проще простого по Везучему, там сухо. У них вон пять лошадей и всего два мужика.

Мы очень озабочены предстоящим переходом: надо выбрать путь без болот. Болот здесь много. В узкие долины проникает мало солнца. Болота — от близости коренных пород, от глины и вечной мерзлоты. Глина помимо того, что она водоупорна, уменьшает еще летом протаивание, потому что влагоемка и в ней к весне много льда.

— Болот здесь хватат, а как на ваш ключ идти — амба, завязнете.

— Да чего толковать, им одна дорога — через гольцы, на Ущельный. Тяжеловато, но сухо.

— Эва, куда взял. Ты еще скажи, через Якутск идти. По Свободному, лучше пути нету.

Разрешить спор трудно. У дома на бревнах сидят и стоят наши доброжелатели. Народ все подходит. Наша избушка-гостиница стоит на отшибе, среди отвалов пустой породы, и тоже полна народа.

Я вытащила карту. Карта не типографская, а скопированная из отчетов и составленная недавно здешними геологами, поэтому особенно надежная, ей можно верить. В самом деле, через Свободный идти бы лучше, там нет болот. В других местах мелкая штриховка ясно показывает зеленые топи.

Наконец маршрут утвержден. Все закуривают. Противники, однако, продолжают вполголоса спорить.

Завтра утром трогаемся.

Вся беда в том, что ключ, куда мы идем, никому толком не знаком. Разработок там не было, даже название его все путают. Говорят о нем примерно так: «А как же, знаем, как не знать, по леву, нет по праву руку после наледи. Пойдете, увидите, та наледь круглый год лежит, не тает. Чего? Не там наледь? Там она. Темно в том ключе, моху по грудь».

Итак, мы выбрали тропу. Вышли на рассвете, в мороз. В горах едва светлела ночь и одну за одной уносила с собой чуть заметные крупинки звезд. Кусты багульника и темный от ночных заморозков ерник стояли в пышном инее, с султанов осоки свисали вниз тонкие позванивающие на ветру сосульки. След от лошадиных копыт стелился за нами темной дорогой.

Потом взошло солнце, и постепенно в воздухе стало расти тихое потрескивание. С тонким хрустом, подтаивая, опадали сосульки, бессильно валились мохнатые снежные цветы, и темнел, превращаясь в воду, иней на камнях.

Стало жарко. Я сняла ватную куртку, потом шерстяную кофту. Володя же обычно до ночи остается в том, что надевает с утра.

Мы шли уже много часов и радовались, что идем хорошо, как неожиданно замелькали обугленные стволы, земля почернела. Появились беззащитные, одинокие деревца, окруженные провалами. Все меньше живых деревьев.

— Иван, — крикнула я проводнику (это у нас уже третий Иван). — Иван, так ли едем? Здесь недавно был пожар. Еще в болото попадем!

Он отмахнулся:

— Не, здесь сухо. Это старое. Так, краем захватили.

Нет, на старое не похоже. Это недавний пожар. Месяцев пять назад, не больше. Через год на пожарищах обычно появляется кипрей, через три — вейник и пушица, через десять — пятнадцать — багульник и голубика. А тут все голо и черно. Ну, а если пожар, то мерзлота оттаяла и могли появиться болота. И чем дальше, тем больше углубляемся мы в эту черноту. Уже пропали пожухлые травы, и копыта на черной заторфованной массе проминают все больше «блюдец» с водой. Или Иван не знает, как тут появляются болота? Но он снова возражает:

— Э, все в порядке, карты смотрели, болот нету.

Остановились. Я еще раз посмотрела карту. Идем правильно. Значит, о пожаре никто не знал. Вокруг черные плеши, голая земля, издали похожая на чернозем. Кочки, кудрявые от обугленного мха.

Потом слышу, Иван свистнул и сердито сказал:

— Задрать тех чертей-мужиков за бороды… Куда направили. Теперь чего делать? Зашли уже. Теперь только вперед.

Земля под ногами совсем раскисла, и вскоре мы вошли в сплошное болото. Оно тянется влево и вправо, куда достает взгляд. Лошади стали тонуть по стремена, спотыкаться и падать. Пытаемся идти в другом направлении — еще хуже, там, оказывается, ямы. Одна лошадь провалилась и чуть не была задушена веревкой. Пришлось всех лошадей развязать, но оказалось, что это не лучше: они начали биться и валиться набок.

То и дело спрыгиваем в воду, развьючиваем то одну, то другую лошадь, все они барахтаются в грязной жиже. Вьюки сбрасываем прямо в грязь и воду. Не успеваем сесть и тронуться, как все начинаем сначала. Одна упавшая лошадь, ноги которой скользят где-то в глубине, очевидно по льду, отчаянно вытягивает шею, чтобы не захлебнуться: вода доходит ей до морды. Мы мечемся от одной лошади к другой в этом черном холодном месиве, скользим и тоже падаем.

Болото растянулось километра на полтора. Шли через него четыре часа, еле вылезли.

Когда началась сухая земля, мы остановились, чтобы почиститься и перевьючить лошадей. Мылись в какой-то колдобинке с чистейшей, прозрачной водой. От торфяного дна она казалась черной. Руки и ноги болят, лицо горит. Обмыли ящики и сумы.

Я сижу на сломанной ветром лиственнице, измученная, в мокрых брюках, в залитых грязью сапогах и в съехавшей набок шапке. Счищаю щепкой и руками куски засыхающей грязи, воду впитала одежда. Володя стоит передо мной. Губы его дергаются в преддверии улыбки. И он неимоверно с этой улыбкой борется.

Говорю жалобно:

— Что с вами, Володя?

Губы его дергаются еще сильнее, он пытается сделать свое младенческое лицо суровым.

Володя поворачивается ко мне, вытягивает рот трубочкой, морщит его и говорит почти со слезами на глазах:

— Это день нашей жизни… нет? Каждый день… вашей… нашей… жизни (он уже фыркает) очень хороший… мы его должны… ценить… он единственный и неповторимый…

И он хохочет. Первый раз вижу, как Володя смеется.

Он прав, припомнил! Но мне веселее от его смеха, и я тоже улыбаюсь.

— Погибай-пропадешь… — говорит он, успокаиваясь и вздыхая. Я грожу ему пальцем, а он уже сопит, счищая ногтями грязь со своего брезентового плаща.

Потом вышли к реке и долго шли берегом, до самого вечера. Насытились светом, легкой дорогой. Были долгие сумерки и такой же долгий светлый вечер. В темноте перешли долину какого-то притока. Тропу пересек ветер, стремительно летевший своим путем. Он вздыбил хвосты и гривы лошадей, громыхнул ведром и чайником в мешке и умчался. Я успела глубоко вдохнуть запах ночной травы и сырости.

В темноте подошли к перевозу. Все уже накрывала таежная ночь, холодная до остроты. Река шумела, мы почти не слышали друг друга. На той стороне среди деревьев светился огонь в зимовье перевозчика. Иван с Володей кричали то по очереди, то вместе. Было приятно видеть огни. Они уже грели нас, хотя никто не вышел на берег и не откликнулся на наш зов.

Мы стояли неподвижно под гудящими елями в холодной темноте. Усталые лошади переминались под вьюками. Наконец кто-то отозвался. Мы стали ждать лодку, но ее не было. Голос тоже пропал. Опять стали кричать в ревущую черноту, и спустя какое-то время из нее вдруг ответили, что повезут.

Пришла крохотная узкая лодчонка. Наши сумы, ящики и седла перегрузили ее. Мы сидели в полном мраке, еле дыша, чтобы не перевернуться.

Лошади идти в воду не захотели. Ни понукание, ни кнут не помогали. Иван взял повод одной из лошадей в руки и сел в лодку. Лодка послушно зачерпнула воду. За первой лошадью после долгих колебаний на наш уже издалека призывный свист пошли остальные. Им пришлось плыть.