В уединенных долинах среди старых, поросших травой отвалов земли чернеют устья заброшенных шахт. Некоторые из них хорошо закрыты. Около таких шахт остались рассыхаться на ветру деревянные валки с тросами для спуска. Вороты у них обычно гнилые, тросы ржавые. Никаких оборудованных спусков в такие шахты нет. Но только эти шахты надежны для определения температур горных пород.

Щебнистый склон узкой долины густо порос голубикой и лиловым иван-чаем. Шахта только что вскрыта. Рядом брошенный валок с витками проволоки, почти перееденной ржавчиной.

— Она ничего, — говорят рабочие, — выдержит. — И переглядываются.

Валок полузасыпан землей и почти зарос травой.

Шахта вполне подходящая: долго стояла закрытой. Сверху два метра утепляющей «пробки» — два ряда бревен, закрепленных в боковых стенках шахты, между ними утрамбованная земля и мох с торфом, сверху глина. «Пробка» предохранила шахту от воды и обрушения и, конечно, от зимнего воздуха, от летней жары и поможет восстановить истинные температуры мерзлоты. То, что нам нужно.

Под «пробкой» зияет черная дыра, которую пробили рабочие, сняв часть наката. Туда нужно спускаться. Что там — неизвестно.

Володя как-то суетится, смотрит в землю, хмурится. Очень обеспокоен. Я понимаю — волнуется, думает, что я заставлю его сейчас спускаться в эту неизвестную темноту на этой трухлявой проволоке. Но спускаться я буду сама.

Рабочие говорят:

— Э, ничего с вами не будет. — И тащат валок с заржавленной проволокой к самой дыре.

Я не могу сказать, что испытываю радость от предстоящего, да и вообще-то в шахты и штольни и любые подземелья даже по лестнице спускаюсь только по крайней необходимости. Внизу двадцать пять — тридцать метров — это примерно высота семиэтажного дома. Что там?

Валок устанавливают точно над отверстием, на крюк надевают за высокие дужки-ручки — таску, то есть железное, глубоко вогнутое «блюдо», тоже валявшееся здесь. Там, где дужки вверху соединяются, их цепляют за крюк. Крюк ненадежен, не очень крепко захватывает широкие дужки.

Я становлюсь ногами в таску, рабочие начинают медленно крутить валок. Как меня где-то учили, вынимаю одну ногу из таски, протягиваю ее перед собой, нахожу носком стену и начинаю тихонько от нее отталкиваться.

— Знатно! — кричат сверху довольные рабочие. — В самый раз. По-старательски.

Я скрываюсь из их глаз. Вижу узкий круг неба, затемненный склонившимися людьми. Слежу, чтобы таска не вертелась, так она может соскочить с крюка. В слабеющем свете вижу, как дужки таски приближаются к самому краю крюка и останавливаются где-то уже в полусантиметре от него.

Кричу вверх:

— Тихо, тише, тише!

Не знаю, слышат ли меня. В следующий раз надо будет сказать, чтобы слушали, а то они там разговаривают и, кажется, спорят.

Осторожно снимаю ногу со стены и чуть подпрыгиваю на той, что в таске. Крепко, двумя руками держусь за проволоку — а вдруг таска все же сорвется, тогда хоть на проволоке повисну — я все-таки альпинистка.

Таска почти выравнивается. Зажигаю фонарик, осматриваю стены. Но дужки опять приближаются к краю крюка. Наверх теперь кричать уже бесполезно, не услышат. Снова выравниваю таску.

Шахта в самом деле хороша. Стенки почти не отекли, только немного сверху: видимо, и проходили ее, и закрывали зимой. Четко видна слоистость илисто-глинистых отложений, ледяные прослойки, даже целые гнезда льда. Лед светит молочным перламутровым блеском. Намечаю примерно через метр-два места, где будут шпуры для термометров. Пробьем шлямбуром отверстия на глубину не меньше сантиметров семьдесят, заложим туда термометры, закроем сверху ватой и мхом и оставим на всю ночь, а то и на сутки.

Пробивать шпуры, вставлять термометры и вынимать их придется все же Володе, и спуск ему предстоит. Но это будет уже проторенный путь. Таску закрепим проволокой.

Дно шахты выглядит обычно. В стороны уходят черные туннели штолен. Я зажигаю и выключаю несколько раз фонарь — условный знак, чтобы меня поднимали, поправляю получше крюк и хватаюсь крепко двумя руками за проволоку.