Мы идем навстречу осени. И чем дальше на север, тем ярче ее пожары. Лиственница, лиственница… ярко-желтая, кое-где оранжевая, и каждая ветка, как елочная мишура, качается, и касается нас, и густо осыпает иглами, будто благословляет по старым традициям зерном — на богатство, на счастье, на жизнь.

Стволы деревьев и прутья ветвей стали чернее и выглядят намокшими. Солнце пронизывает белесую воздушную синеву острыми мечами. Только поднявшись высоко в небо, оно слегка приоткрывает тайны ущелий, крутых обрывов, обнажает резкие срезы и изломы скал, лишенных леса и кустарника.

Лошади осторожно переступают ногами по каменистым высыпкам. Начинается крутой спуск, все круче и круче вниз. Вдруг просвет, еще один, потом целая полоса света. Она растет все шире, больше, раздвигается, как занавес, и вот она уже до горизонта. Долина реки Бам.

После желтого полыханья тайги эта долина, как гигантская корзина, полна пестрых и ярких цветов. Лихое буйство не сибирской, а среднерусской осени.

Сверху хорошо видно, как на дне долины шириной километра три влево, вправо, то к одному, то к другому склону перебрасывается тяжелое тело реки — серо-синяя кобра. Вдоль реки пышные заросли высокоствольной березы, тополя, ольхи, рябины в непотухающих красно-оранжевых осенних огнях. И еще — ель. Здесь много ели, любительницы постоянной влаги. Она дает густые и сочные мазки зелени по всей этой пестроте.

Увидев такое на Колыме, и воскликнул однажды журналист: «Чудо! Необъяснимое чудо, никем не разгаданное, — деревья, как под Тулой или Орлом! Непостижимо!»

Чудо объясняется просто: здесь много таликов. Я все это знаю и все же каждый раз радостно удивляюсь. Кусочек теплого мира, теплого стана — высокоствольные березы и тополево-ивовые заросли, шиповник и жасмин, которые растут на теплой, талой почве в окружении ледяной земли над двумястами метрами вечной мерзлоты.

Все это мы видели и раньше по берегам рек, на той же Джепканге, но в таком множестве по берегам и на островах — впервые. Они пленяют совершенно — уходить отсюда не хочется.

Ясно, что в таликах здесь много воды. Много воды может быть тогда, когда толща русловых отложений мощная. Если помимо этого по разломам в земной коре они пополняются снизу подмерзлотными водами, то можно ожидать зимой открытые полыньи и большие наледи. Талики нередко тянутся на километры и на десятки километров даже там, где разломов и трещин уже нет. Ученые называют такие участки азональными, то есть несвойственными климату данной растительной зоны. Заповедной «владычице» сибирской тайги — даурской лиственнице приходится потесниться.

Богатые растительные оазисы служат исследователям поисковым признаком на воду, а геологам — на разломы. Эти разломы играют большую роль в существовании не только таликов, но и самих речных долин: долины во многих случаях возникают и развиваются по крупным тектоническим трещинам.

Очень много дает аэрофотосъемка. Я знаю, что в такие места следует возвращаться зимой. Если зимой река прочерчена черными полосами воды — это значит, что встречен надежный источник водоснабжения. Может, однако, не быть полыней, тогда вместо них — мощные наледи, которые растут всю зиму, питаются такими же постоянными источниками, и на них вполне можно положиться.

Температура воды в полыньях обычно выше одного градуса, бывает даже два — пять, редко больше. Наледи показывают, что вода не помещается в наносах русла, где-то ниже по течению реки оно может быть перехвачено промерзанием.

К концу зимы, или к так называемому критическому периоду (март — апрель), перемерзают обычно все ненадежные и маломощные источники. Остаются только постоянные, неиссякающие, чаще те, что питаются подмерзлотными водами. Поэтому разведку на воду гидрогеологи-мерзлотоведы ведут в марте — апреле.

Надо спуститься ниже и посмотреть на все это вблизи. Лучше пересесть на оленьи нарты или прийти сюда на лошадях.

И вот оленьи нарты. Можно трогаться в путь на поиски живой воды. Мчаться на нартах по заснеженной реке — чувство удивительное. Снега, снега… И не верится, что где-то может быть вода. Снежное, ледяное царство, все живое замерло до летнего солнца. Один поворот реки, другой, и вдруг… Белый сон прерывается мятежом: река взломана, среди глыб льда дымится черная рана воды. Кое-где у берегов, как зеленые русалочьи волосы, колышутся длинные зеленые теплолюбивые водоросли. Они вытягиваются вниз по течению, тихо шевелятся, и поток их слегка расчесывает…

Вот они, полыньи, — открытый, незамерзающий поток в сорока-, пятидесятиградусные морозы. Над потоком — пар. На окружающих деревьях и кустарниках — седой туман, иней. Сердито пузырится газ, можно подумать, что здесь выход минерального источника. Бывает и так, но чаще это просто воздух, захваченный речной водой.

Полынья живет или короткой, или долгой жизнью. Есть реки, открытые почти всю зиму на сотни метров и даже километры. Временами полыньи затягиваются тонким, прозрачным ледком, припудриваются сверху снегом, и только бьющий под ним пульс воды дает этому льду более темную окраску, резко выделяющую его среди окружающей безмятежной белизны…

Полыньи — это те заповедные места, где гидрогеолог-мерзлотовед находит свои «золотые россыпи».

Райские кущи нам пришлось покинуть. Переправившись через реку, один за другим мы пересекли несколько островов. На большом песчаном острове попали в светлые парковые леса, где деревья стоят далеко друг от друга, где нет подлеска и подстила. Водяная пыль достает нас на тропе, и листья кустов горят от нее еще ярче. Земля густо усыпана иглами лиственницы — лошадей не слышно, они ступают тихо — шаг, еще шаг… Тишина.

Я задеваю головой ветки лиственницы, и меня, в который раз, с тихим шорохом осыпает золотыми искрами.