Ночь. За окном темень, половина окна разбита, и в ней от ветра «дышит» старая ватная куртка, которой заткнута дыра.

Я сижу у этого окна в крохотном закутке, где стоят моя кровать и столик, за которым я работаю. Закуток отделен несколькими досками и занавеской от большой комнаты общежития-гостиницы. Мой закуток, говорят, сделан для приезжего начальства. Посреди большой комнаты стоит мощная печь с плитой, за ней где-то в углу спит Володя, а рядом с моей перегородкой ворочается еще кто-то. И стонет. И разговаривает.

У меня невыносимо болит зуб — моя «мудрость» никак не пробьет себе дорогу. Лицо безобразно распухло, глаза заплыли. Из окна дует холодный ветер, но мне больше некуда деваться. Делаю бухгалтерские подсчеты, привожу в порядок свой рабочий дневник.

Чтобы как-то защитить себя от холода, я повязала голову шерстяной кофтой (шарфа с собой не взяла) и закрутила рукава в узел на затылке. Сама я завернулась в короткое серое одеяльце, обтрепанное по краям, давно списанное и данное мне хозяйкой в качестве дополнительного утепления.

Человек за перегородкой храпит, бормочет и даже выкрикивает целые фразы.

Внезапно бормотание его перешло в явственные слова и выкрики.

— Да, да, послушай… значит, было так… Я тебе скажу, как было… значит, он лежал, нет, он сидел прислонясь к стене… А мой говорит… давай режь… режь не тяни… Я подполз сзади, взял его за голову… подожди… да, я взял его за голову, а резать не могу, не могу. А мой говорит: будешь резать или мне за тебя резать? У меня не четыре руки… Я же доски держу… режь быстрей да вытаскивай… И я взял его за голову и стал пилить ему шею… подожди, да, да… Я отрезал ему голову…

Я перестала писать. Что это такое? Кто там за стеной? Убийца? Бандит? И без охраны. Может, кто-нибудь из освободившихся уголовников, снова взявшийся за старые дела?

Мой верный защитник спит в дальнем углу, как младенец, и я думаю, что это хорошо.

А может, кто-то из случайных людей, проезжий, проговаривается во сне о своих сокровенных тайнах?

— Подожди… я тебе скажу, как было, — продолжает он. — Я, значит, держал его голову и никак не мог ее отрезать…

Меня начала бить мелкая дрожь. Я представила себе всю картину…

— Вот так было… я отрезал ему голову, и на меня как хлынет кровь… залила меня всего… я же на корточках к нему добирался… я никак не ожидал… что кровь…

Я не выдержала, вышла из своего закутка и подошла к кровати. Надо узнать, что это за тип. На кровати лежит и, как в бреду, мечется молодой паренек с чистым, тонким лицом. Как обманчива внешность! Белокурые волосы перепутались, рот искажен. Четко, громко, как рапортует, он непрестанно почти кричит:

— Кровь хлещет… а я голову держу… отрезанную голову держу одной рукой… а другой его самого… а он на меня валится… потому, что его голова держалась у потолка… а голова его у меня из руки выскакивает…

Я разбудила парня. Не понимая и не открывая глаз, он мотал головой. Я трясла его, тянула за руки и заставила сесть.

— Кого вы там зарезали, говорите! Да говорите же, не мычите…

Он открыл глаза, покачивался из стороны в сторону и стонал.

— Она у меня падала… а кровь-то залила все… понимаешь, кровь залила, вот что… — он говорил жалобно.

— Я понимаю, что залила, — шипела я, чтобы не разбудить Володю. — Кого вы там зарезали?

Мелькнула мысль: «А если он сейчас придет в себя и схватит меня, как нежелательного свидетеля своего бреда?»

— Кого вы там убили? — почти кричу ему в лицо громким шепотом. — Кому вы там голову отрезали? Ну же, отвечайте…

Парень открыл глаза, снова закрыл их, опять открыл, потряс головой и плечами, сгоняя сон и кошмар, потом с ужасом уставился на меня, быстро-быстро заморгал главами, в глазах возник безумный страх, он таращил их, потом закрыл лицо руками и закричал.

Володя в углу зашевелился. Парень вновь посмотрел на меня и бессильно, страдальчески, как перед мстителем, возмездием, которого не избежать, протянул:

— А-а-а-а…

Я села на пустую кровать напротив. Что еще такое? Парень раздвинул локти, снова посмотрел на меня и, трясясь от страха, опять простонал, закрывшись руками:

— А-а-а-а…

Чего-то он боится. Вдруг дошло — меня! Я вспомнила о своем виде. Боится меня, это ясно. Я — чудище мщения! В самом деле, ночью увидеть нечто закутанное в рваное серое тряпье, волочащееся по полу. Распухшее, перекошенное лицо, затекшие глаза. На голове что-то намотано, и сверху еще торчат какие-то угрожающие изломанные руки-рукава.

Парень в ужасе хрипит мне в лицо:

— Ты кто?.. Кто ты? — И как от сильной боли стонет: — А-а-а…

Надо это прекратить. Я спросила сурово:

— Кто вы?

Он будто очнулся и сказал слабым голосом:

— Я — Клементьев…

— Кого это вы там резали, Клементьев? И когда резали? И где?

— Сегодня ночью… то есть вечером… то есть днем еще… да нет, утром еще… светло было…

Парню не больше двадцати лет. Беспомощные глаза. Действительно, трудно ему было резать; видно, правда, кто-то его заставлял.

— Так вечером или утром? И кого вы резали?

— Басмача… то есть он бывший басмач… то есть он не басмач вовсе… их звали так… то есть не звали, а это прозвище… он не живой в общем-то… он мертвый…

Еще не легче.

Снаружи возник шум, топот лошадиных копыт. Казалось, под окнами осадила галоп сотня лошадей. Громкие голоса, лошадиное ржание, и в комнату ввалилось человек пятнадцать молодых ребят. Впереди всех совсем молодой, ловкий, красивый человек. Легкими шагами он подошел ко мне и четко представился:

— Всеволод Прокопенко, здешний прокурор.

Нужно было, наверное, иметь немалое мужество, чтобы представиться, и с такой изысканностью да еще ночью, этому чудищу — мне. Все в нем, включая эту давно забытую обязательность воспитанных людей представляться, сразу расположило к нему. По-видимому, приехал забрать этого бандита. Что значит глушь — преступник даже не арестован и без охраны. Спит себе.

Я назвала себя.

Он очень обрадовался:

— Как приятно — Академия наук! Сюда при мне еще никто не приезжал. Мы ворвались с таким шумом, ночью, извините, пожалуйста, за беспокойство, такая работа…

Всеволод, он так просил называть его, сел рядом со мной на кровать. Клементьев протирал глаза и все еще не мог прийти в себя. Посматривал на меня и время от времени вздрагивал.

— Он так кричал во сне, что я вышла из-за своей перегородки. — Я кивнула на закуток. — Сидела, работала, он кричал, что кому-то голову отрезал и кровь хлестала.

Всеволод засмеялся.

— Мой помощник. Молодой совсем, зеленый. Собственно, практикант еще. Первый раз на эксгумации. Разбудил?

— Я не спала. Писала, считала. Дует. Окно разбито, а у меня вот зуб мудрости лезет, видите, как разнесло. Завязалась кофтой, из окна очень дует. По-моему, он меня испугался.

Я рассказала все, и мы оба вволю посмеялись.

— Петров, посмотри там окно за перегородкой, может, что приладишь, чтобы не дуло. Да, сейчас прямо, пока Николай плиту затопит. Надо поесть хоть второй раз за сутки…

Горел свет, все говорили, топали, уже трещала плита, и через открытую дверцу летели золотые «шмели», а Володя спал не просыпаясь.

Мы забыли, что на улице ночь. Всеволод рассказывал, расспрашивал меня — о маршруте, о мерзлоте, о Москве. Я поделилась всем, что встретилось на пути.

Дисциплина их меня удивила. При общем добром и товарищеском отношении друг к другу, включая самого Всеволода, его распоряжения исполнялись быстро и с каким-то веселым удовольствием, по одному слову, по движению головы. Дважды ничего не повторялось.

— Особый отряд, — улыбнулся он. — Один к одному, других не беру. В нашем деле иначе нельзя.

Я спросила:

— Что там все-таки было с отрезанной головой?

— Ездили на эксгумацию. Далеко в тайгу. Я, между прочим, не спал уже двое суток. Думал, справимся, взял кроме врача только вот его одного — Клементьева. Надо приучать к нашей работе. И еще — не хотелось шумихи и разговоров. А оказалось, что втроем справиться очень трудно. Много лет назад сюда была сослана группа осужденных узбеков. Из колхоза. Они жили здесь, работали, потом мыли золото. Их прозвали «басмачами», так просто, за глаза, конечно. Люди-то в общем они были неплохие. Потом они все как-то рассеялись, кого куда перевели, кто уехал домой. Остались трое. Они захотели еще здесь пожить. Попросили выделить им для разработки ключ, то есть долину ручья, где государство уже отработало, но кое-что осталось в отвалах грунта.

Ключ был дальний, глухой, весь заросший по дну кустами и осокой. Ехать к нему надо было два дня, а пешком идти — и того больше. Узбеки завезли себе туда продуктов, приспособили под жилье какую-то избушку. Через несколько месяцев один из них пришел за продуктами и сказал, что третий их товарищ умер: его стукнуло металлической рукояткой от валка, и они его похоронили. Все они, как он рассказывал, стояли наверху у валка, один подошел к валку очень близко, ручка вдруг сама завертелась и тяжело ударила его по виску. Умер он сразу.

Сначала все отнеслись к этому спокойно и с доверием, но потом пошли слухи, разговоры, что узбеки повздорили между собой и убили одного, может быть, сводили давние счеты, может, для этого и попросились на дальний ключ.

Оставшиеся двое были взяты под подозрение, задержаны, и получилось так, что спустя почти год Всеволоду пришлось вместе с врачом и Клементьевым ехать на этот удаленный ключ на эксгумацию. Ехали почти двое суток, спали плохо, потому что палаток не взяли. Больших надежд на результаты не возлагали: слишком много прошло времени, вряд ли что можно было увидеть.

По описанию узбеков в распадке у ручья среди камней нашли могилу, она оказалась неглубокой, чуть ниже верхней поверхности вечной мерзлоты. По мусульманскому обычаю, человек в могиле не лежал, а сидел, вроде как в нише, лицом к востоку, прислонившись к стенке спиной и упираясь головой в потолок. Они пытались его вытащить — ничего не вышло.

Тогда Всеволод распорядился, чтобы Виктор отрезал «басмачу» голову, так как надо было все-таки извлечь его оттуда и осмотреть. Человек сохранился полностью и имел вид только что похороненного. Клементьеву поэтому было особенно трудно. Руки его дрожали.

Самым удивительным и страшным оказался момент, когда из отрезанной шеи узбека хлынула свежая кровь и залила руки и одежду и Клементьева и умершего. Прошел год, а кровь не свернулась и не замерзла, находясь все время в жидком состоянии.

— Если бы я не видел своими глазами, никому бы не поверил, — сказал Всеволод. — Как вы думаете, отчего это могло быть? Доктор был удивлен не меньше меня. Он вам завтра сам расскажет, он здешний и пошел к себе домой ночевать.

Могла быть только одна причина — опять же она наша хозяйка здешняя, — вечная мерзлота. Трупы она сохраняет тысячи лет. Но чтобы не свернулась кровь — такое я узнала впервые в жизни. Ни о чем подобном никогда не слышала и не читала.

Неглубокая могила узбека находилась на самой грани талого грунта и мерзлоты, которая здесь с каждым дюймом глубины набирала силу. Прикрытый мерзлой почвой, труп не замерз. Но и тепла было недостаточно, чтобы он разложился.

Эксгумация показала, что это действительно был несчастный случай: узбек был убит по собственной неосторожности и это подтверждали обнаруженные на его голове повреждения. Теперь с узбеков снималось подозрение, и Всеволод очень этому радовался.

— Как-то верил я им с самого начала. Но что поделаешь — работа, должен был все проверить, я здесь и прокурор и следователь. А Виктор Клементьев из дома уехал в первый раз. У могилы он дрожал и отказывался, я пригрозил, что отправлю домой; мы держали с доктором доски, которыми была прикрыта сбоку яма, и помочь ему не могли: нас могло прихлопнуть. Вот его психика и не выдержала, бредил тут и вас беспокоил, извините…

Печка почти потухла, все уже спали; свет был погашен, и только густое красное свечение вокруг печной дверцы освещало железный лист и край кровати, на которой мы сидели.