Нам снова представилась возможность проехать пятьдесят километров по грунтовой дороге. Подъехала длинная узкая телега из белых некрашеных досок, с высокими краями, запряженная двумя рыжими конями. Видя мое огорчение, веселый старик конюх с выпуклыми черными глазами сказал:

— Э-э, голубка, поедешь, как королева. Это тебе не верхом трепыхаться. Я сенца накладу, для коней наших сенцо пойдет, сверху половичок постелю, поперек экипажа твои ящики и тючки положим, прислонишься — и-и-и, лучше не бывает.

Мне понравился он, его забота и «половички», которые были откуда-то из детства, и я повеселела. И действительно, все было превосходно, если не считать, что рыдван этот, конечно, не имел рессор, дорога была не бархатная и длинное деревянное тело «экипажа» дергалось вдоль и поперек от каждого маленького камешка, как при сейсмических спазмах Земли. Мы двинулись на Бриндакит.

Зато не было перед глазами стертых лошадиных спин и черных и печальных лошадиных глаз под прямыми щетками ресниц. Рыжие кони бежали резво. Когда дорога шла в гору, Никоныч и Володя слезали с повозки и шли пешком. Идя рядом, Никоныч подмигивал мне одним глазом — вот, мол, как все прекрасно.

«Экипаж» гремел страшно. Во вьючных ящиках угрожающе стучали, казалось бы хорошо упакованные, термометры — было похоже, что мы везли уже их осколки. В рюкзаке надрывался наш чайник с крышкой, к звону которого мы в какой-то степени привыкли.

Дорога шла по склонам долины, переваливала через седловины, спускалась, петляя серпантинами, изгибалась вдоль русел ручьев и речек. Переезжали речки, будто с камня на камень падали в пропасть. Повозка грозила перевернуться, задирала то одно, то другое колесо, почти заваливалась на бок. Никоныч, отпустив вожжи, безмятежно курил трубку и не торопясь менял положение тела, когда надо было восстановить равновесие. Он явно чувствовал блаженное успокоение.

Мы двигались к северу почти по меридиану. Становилось заметно холоднее и сырее. Кроме того, мы поднимались все выше и выше на перевал.

Лиственницы украдкой, несмело, как-то по частям переодевались, меняли свой радостно-зеленый наряд на осенний. Пучки их мягких зеленых метелок кое-где становились вдруг желтыми, иногда целые ветки были оранжевыми, и уже попадались деревья совершенно в новом украшении.

На самом высоком месте перевала с хребтов потянул холодный северный ветер, и вдруг оказалось, что все зеленое мы оставили где-то внизу. И сразу вспомнилось, что уже конец сентября, что давно начались ночные заморозки и что вот-вот нас захватит здесь зима.

Пестрые низкорослые кустарники трепетали на ветру. Горы стояли будто прикрытые лоскутами: пятнами темнели кусты темно-красной кустарниковой березки, белели плеши серо-голубого ягеля, зеленел кедровый стланик и местами выделялись белесо-серые лысины каменных плитчатых россыпей.

Вблизи перевала в закопушке обнаружили тонкие стеклянные струи маленького межмерзлотного потока. Вода выбивалась из-под слоя почти метровой мерзлоты (которой теперь не оттаять) по узкому таличку в щебне.

Солнце стояло за горами, и чувствовалось, как там светло. Мы спускались с перевала — ниже, ниже, горы раздвинулись, в широкой долине появились куполообразные возвышенности, стоящие почти на ровной поверхности, такие же, как и у Юра. Они будто загораживали нам путь, пропуская с большой неохотой.

Потом дорога поднялась куда-то на взгорок, вроде в ворота — в сдвинутые склоны, и вдруг (я не помню, как это произошло, похоже, что кто-то прокричал «ура») что-то грандиозное, величественное открылось нам, заполыхало по сторонам дороги — рядами, выше и вверх, вверх, до самого неба, и вперед и вдаль, до бесконечности…

Это было как фейерверки в великий праздник. И мы прибыли на него как участники. Факелы, знамена. Сонмище огней горело и трепетало на ветру. Полифония многоцветных голосов. Желтые, оранжевые, красные, багровые, золотые…

И не было повозки — была колесница, и мы вступали в этот праздник, где нас ждали. И встречали нас с ликованием и радостью.

Нельзя было сидеть, и я встала во весь рост, чтобы ответить на встречу. Торжественный въезд в осень совершился.