Я увидел скрытую в кромешной тьме, непроницаемой для глаз обычного человека, большую пещеру. Мне она представилась эдаким чистилищем, преддверием ада.

Грубо вырубленные стены, такой же потолок, с правой стороны продолбленая в полу канава, узкий жёлоб, куда с тихим стуком падали крупные, срывающиеся с покатого свода капли. Поилка. К входной решетке, внизу, прикрученно грубое железное корыто. На полу толстый слой из перегнившей соломы и нечистот. Справа вдоль стены тянулся каменный желоб не в пример больше поильного. Широкий, как корыто для скота, он уходил в самый конец пещеры и терялся в темноте.

От меня не укрылось, что этот жёлоб шел под большим уклоном и его край упирался в дальнюю стену, часть которой была закрыта ржавой, определённо подъёмной решёткой. Жёлоб был облеплен толстым слоем непонятного во мраке цвета жирной вязкой субстанции. Мне кажется, я понял, что это и в чем назначение этого каменного слива… И куда он дальше ведёт. И, скорее всего, такие установлены в каждой из расположенных в этой части катакомб страшных камер.

Больше внутри рукотворного каменного мешка, источающего едкую, нестерпимую вонь и наполненную животными эманацими страха и ужаса, не было никакого заслуживающего внимания предмета обстановки. В пещере вообще больше ничего не было. Кроме ее обитателей.

Навскидку их было около трёх-четырёх десятков. То есть достаточно много для такого узилища. Грязные, голые, покрытые коростой и язвами, измождённые, похожие на никак не желающие умирать трупы, пролежавшие в мертвецкой ни один день. Спутанные колтуны волос, заканчивающиеся изогнутыми крючьями ни разу не стриженных ногтей пальцы, искажённые в гримасах лица, полные зверинного ужаса пустые глаза бессловесных тварей… Мужчины, женщины и даже дети. Лишенные всего человеческого, отупевшие до состояния скотины существа.

И вместе с тем это были люди.

Люди, в которых не было ничего человеческого. Не знаю, видели ли они меня. Возможно, за года, проведённые в кромешной тьме, их зрение приспособилось к ночи. Возможно, они уже рождались такими… Но чуяли меня и слышали отменно.

И они боялись. Ужас исказил их грязные, изъязвленные, заросшие лица. Невнятно бормоча, узники в панике сбились в плотную кучу, в беспомощных жестах поднимая слабые истощенные руки.

Они издавали звуки не умеющих разговаривать животных. Забитых и запуганных. Их держали на развод, как корм. И, судя по всему, эти несчастные понимали, что рано или поздно участь быть пожранным настигнет каждого из них. Их реакция говорила сама за себя.

Вне себя от гнева я отпрянул от решётки. Я увидел то, о чем и думать не хотел, но чего подспудно ожидал. Моим глазам открылась воистину страшная картина. Интересно, известно ли вообще кому-то в Империи, что на захваченных ведьмами землях еще живут люди? Что чудовища держат их в клетках и разводят как свиней на убой?

Я посмотрел вдоль коридора. Если предположить, что за каждой из решётчатых дверей находятся такие же камеры, почти до отказа набитые превращеными в ходячие трупы людьми, то становилось не по себе.

Да в одной только этой части катакомб можно легко упрятать человек пятьсот! А сколько их еще таких же ведут жуткое существование предназначенного для пропитания тварей скота⁈.

Во мне загорелась неконтролируемая ненависть. Грифон успокаивающе приобнял меня крыльями. Я постарался взять себя в руки. К дьяволу. Я ничем не могу помочь всем этим несчастным. Никто в мире им не может помочь обрести истинный человеческий облик. Нужно идти дальше. И забрав демоническую машину, как можно скорее возвращаться к тайному ходу.

Я двинулся обратно по коридору, когда мое внимание привлекло рычание по другую сторону коридора. Остановившись, я повернул голову. Вставленные в каменную кладку кованные решетчатые двери, как и камеры узников, запирались на простые, примитивные засовы. Способные удержать тольно животных или напрочь лишённых разума существ.

К толстым прутьям крайней двери подошло нечто огромное, замерло и, громко сопя, начало возбуждённо нюхать душный, смрадный воздух подземелья. Кошка, громадная, черная, растворяющаяся во мраке кошка с ярко засветившимися в темноте жёлтыми огнями глазищами. Личный скакун Ухоры.

Я повел головой вдоль всей левой стены. В соседних камерах так же началось шевеление и раздались невнятные горловые звуки. Будто в них просыпались такие же огромные твари. Я замер. Не думаю, что они меня учуяли, но повышенное волнение напуганных мною узников явно привлекло внимание монстров. И теперь чудовищные звери пытались понять, что происходит.

Я медленно двинулся дальше. Огромные, стоящие торчком уши гигантской кошки даже не дрогнули. Она, тяжело дыша, вывалила из клыкастой пасти длинный язык и гортанно мяукнула. Из набитых людьми камер донеслись нечленораздельные, мычащие, панические голоса. Значит, эти бедняги определённо знакомы со своими соседями…

Интересно, в остальных камерах тоже кошки или какие иные ручные ведьмины тварюшки? Но у меня не было ни времени, ни желания это проверять. Однако, не успел я сделать и шага, как Грифон, резко подобравшись, вонзил мне в спину коготки, а в дальнем конце коридора, от которого я отвернулся, громко лязгнула с противным ржавым скрежетом еще одна дверь и огромный коридор наполнился новыми звуками. Твою мать! Кого там еще черти принесли?

Грифон тут же затаился. Затих и я. Надеюсь, что амулет продолжает исправно функционировать и укроет меня от глаз нежданных посетителей подземелья. Ведь даже такие чуткие твари, как демоническая кошка и ей подобные, не смогли меня увидеть. А мощные телепаты навроде убитого мною в шахте монстра даже среди огромного сонма нечисти встречаются нечасто.

Я медленно повернул голову. Коридор наполнился дребезжащими, противно царапающими слух звуками. Я, стараясь не дышать, застыл чуть ли не посредине каменной подземной кишки, благо что хоть на самом выходе в центральный коридор. И в принципе, мог, двигаясь тихо и молча, спокойно и беспрепятственно топать дальше. Но меня опять что-то задержало. Желание увидеть что-то еще интересное из жизни чудовищ в захваченном сто лет назад городе? Когда еще предоставится такая уникальная возможность! Я зло стиснул зубы. От увиденного хотелось кричать во все горло и, выхватив меч, крушить в этом адском местечке всех и всё подряд.

Звуки приближались. Всмотревшись в темноту, я непроизвольно вскинул брови. Однако. Фантасмагорические видения в этом царстве кошмаров продолжались. Отчаянные дребезжащие скрипы издавала огромная раздолбанная тележка на четырёх кособоких железных колёсиках, скребущих по каменному полу так, что резало уши. Тележка была занята огромных размеров открытым чаном, сбоку, на крючке, болталось грязное помятое ведро, в которое было стыдно наливать помои. Железный чан источал такое гнусное тошнотворное зловоние, что хоть святых выноси. Этот аромат даже умудрился потеснить въевшиеся в каменные стены катакомб убийственные запахи.

Еда, понял я. В тачке везли еду для узников. Прильнувшие к решёткам огромные звери на появление тележки никак не отреагировали. Глухо ворча, они скрылись в глубинах своих каменных клеток. Наверняка они привыкли питаться совсем иначе. А это отвратное варево предназначалось для человеческого скота.

Тележку толкало на редкость уродливое создание. Впрочем, иных среди чужемирных тварей я пока и не встречал. Каждый новый монстр был краше предыдущего. Этот же, неторопливо толкая тележку, ещё и что-то негромко бурчал под нос, расслаблено посматривая по сторонам. И, готов поклясться, в его бормотании явно прослеживался какой-то мотивчик.

— Жрачка подана, жалкие ублюдки! — неожиданно высоким и полным издёвки визгливым голоском прокричал этот урод и заколотил по висящему сбоку тачки ведру железным, похожим на дубинку, прутом. — Слышите, твари? Добрый старина Гух привёз вам свеженькой похлёбки!

Я так и обомлел. Это существо вполне неплохо изъяснялось на имперском языке. Очень интересно. И неожиданно. Искоса, не рискуя шевелиться, я во все глаза, через смотровую щель шлема рассматривал этого доброхота.

Одетый всего лишь в некое подобие набедреной повязки из куска заскорузлой ткани, неприлично жирный, с нависающим над вышеупомянутой повязкой брюхом, более всего этот говорливый урод напоминал крупного тролля. Косолапый, с длинными толстыми ручищами и вырастающей прямо из покатых обвисших плеч лысой башкой.

В темноте катакомб ярко горели его мерцающие алыми угольками глубоко посаженные в складках заплывшей от жира хари глаза. Вывернутые ноздри крючковатого носа шумно нюхали спёртый вонючий воздух. Рожу жирдяя раскалывала едва ли не пополам зубастая ухмылка, более приставшая хитрому, затаившемуся в стоячей воде крокодилу. Назвавшийся Гухом монстр повторно жахнул железной палкой по ведру, поставив на его бок еще одну вмятину, и наконец остановил свою тележку напротив первой камеры. И вновь стало тихо, за что я этому уроду был весьма признателен.

— Ну что, поглядим, чем там вас сегодня кормить-то решили, — продолжая беспечно разговаривать сам с собой, толстый тролль с наслаждением почесал свое заросшее курчавыми волосами брюхо, что-то выудил из свалявшейся шерсти, отправил в пасть и, заонко клацнув зубами, причмокнул. — Тэкс… Поглядим, может, какие и хорошие куски в это дерьмо попасть успели. Щас проверим…

И Гух, отложив железный прут, бесцеремонно сунул когтистую волосатую лапу в чуть парующую, едва не выплёскивающуюся через край чана отвратительную бурду. Его мерзкая рожа тут же расплылась в радостной ухмылке, когда он что-то нашарил внутри. Торжествующе хрюкнув, он вытащил клешню и потряс над головой, заляпывая себя кляксами тошнотворной жижи, выуженную добычу — оторванную в районе колена человеческую ногу.

— Ага! Так и знал, что старине Гуху будет чем поживиться! Вам то, мерзким ублюдкам, все одно без разницы что жрать, и постное похлебаете…

Он с довольным урчанием отхватил от варенной ноги изрядный кусок и, отвратно чавкая, зачерпнул помятым ведром из чана и, проливая варево на пол, плеснул в прикрученное к решетчатой двери железное корыто. Как помои свиньям. Мне остро захотелось сломать шею этому жирному недоноску.

К решётке, мыча, ухая и отталкивая друг дружку, налетела до последнего скрывающаяся в глубине камеры орава таких же, как я уже видел в ближайшей ко мне пещере, похожих на обезумевших бессловесных дикарей узников. Они с жадностью лесного пожара набросились на отвратительные помои, которые Гух именовал пищей. Я услышал сдавленное чавканье, стоны, звуки борьбы и отчаянное рычание тех, кто не мог в силу всеобщей скученности добраться до корыта…

Мерзкий тролль, снова откусив от оторванной ноги, щедро плеснул через решетку еще одно ведро бурой жижи, булькающе посмеиваясь:

— Жрите, жрите, твари… Старина Гух позаботится о вас.

Я даже не хотел знать, из чего сварена эта бурда. Полный внезапно накатившей на меня глубочайшей душевной боли, я обессилено закрыл глаза. А жирный паскудник, похрюкивая, уже толкал тачку к следующей камере, продолжая вырывать клыками из хорошо проваренной человеческой ноги кусок за куском.

Остановившись, он повторил отработанную процедуру, ливанув еще пару ведер в точно такое же грязное железное корыто. И снова, пихаясь, вступая в вялые потасовки и возбуждено мыча, на жуткую кормёжку набросились те, кого язык не поворачивался назвать людьми. Они с жадностью лакали прямо из корыта, давясь и захлебываясь.

Здесь, в этих кошмарных подземельях, человек пожирал человека. Чтобы не сдохнуть с голоду. И потому что не знал другой пищи.

И тогда я решился на довольно опрометчивый шаг. Забегая наперёд, скажу, что шаг, продиктованный захлестнувшей меня ненавистью к врагам рода человеческого, болью от того, что я увидел, в самом ближайшем времени мне здорово аукнулся… И в тот момент я совершил большую и серьёзную ошибку. Не следовало мне поддаваться эмоциям, ох, не следовало. Но сдерживаться я не мог. Что ж, сам виноват, не спорю…

Я решительно развернулся и, сотрясая каменный пол своей тяжёлой поступью, лязгая сочленениями бронированного комплекса, пошел в сторону уже остановившегося возле очередной камеры, через прутья которой вырывались в требовании пищи худые грязные костлявые руки бессловесных рабов, огромного жирного уродца.

Чудодейственный амулет продолжал отлично скрывать мое присутствие, превращая меня в пустоту. Я был невидим и неслышен практически для любой нечисти. Я — нет. Но последствия моей деятельности…

Я застыл напротив наконец-то догрызшего свою жуткую пищу похожего на тролля монстра. Обглодав голень и похрустев хрящиками пальцев стопы, он швырнул кости в котел и, насвистывая, зачерпнул очередное ведро кошмарной похлёбки. Влизи содержимое чана воняло так, что чуть не сбивало с ног. В темноте искрились сумасшедшим весельем алые бусинки глаз жирного раздатчика еды. Глумливо хихикая, он наклонился, зачерпывая второе ведро. Содержимое чана уменьшилось почти на треть. А впереди оставалось еще с полдюжины камер.

И когда толстый ублюдок по имени Гух выпрямился, моя железная рука атакующей змеёй метнулась вперёд. Стальные пальцы бронированной перчатки тисками сомкнулись на глотке не успевшего и пикнуть чудища, зарываясь в жировые складки короткой шеи и передавливая ему гортань. Тварь, от неожиданности и изумления выпучив бельма, выронила обратно в чан ведро и, надсадно захрипев, начала суматошно махать в воздухе лапищами.

Я сдавил еще сильнее, чувствуя как под пальцами что-то начинает хрустеть. Вытянув руку, я одним резким движением вздернул трепыхающуюся жирную тушу в воздух. Гух, будь у него такая возможность, уже орал бы во все горло. Но ему оставалось только полузадушенно пищать и извиваться, как пойманная на крючок неуклюжая огромная жирная личинка. Его глаза, выпучившись, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит. Несколько раз его когтистые лапы задели по моей железной руке и тогда он понял, что рядом стоит кто-то невидимый, неумолимый, сильный и готовый его убить.

Я приподнял эту мерзкую тушу ещё выше. Его босые волосатые ступни месили воздух в полуметре от грязного каменного пола. Я почти не замечал веса этой образины, удерживая на вытянутой руке почти сто пятьдесят кило вонючего мяса и жира.

Согнув руку, я чуть приблизил извивающегося Гуха к себе, второй рукой снял с боевой портупеи доспехов реквизированый у Мецгера топорик. Не хотелось даже думать, что за мысли сейчас роились в лысой, покрывшейся зловонной испариной голове храпящего чудовищного тролля. Может, сейчас перед его внутренним взором проходила вся его жизнь? Что ж, я точно не был тем, кто хотел бы знать все подробности его бренного бытия.

Встряхнув Гуха как крысу, я неуловимо быстрым движением всадил ему лезвие топора в башку, одним ударом раколов голову почти до самой нижней челюсти. В стороны брызнули осколки черепной кости вперемешку с мозгами и кровью. Дёргающаяся туша монстра тут обмякла в моей руке. Я разжал пальцы и он снулой рыбиной тяжело бухнулся на пол, рядом с тележкой.

Я наклонился и вытер лезвие топора о его волосатую спину, кажется, она была чище, чем обмотанная вокруг его жирных необхватных бёдер тряпка. Пристегнув топорик обратно к портупее, я оглянулся. Возможно, стоило бы убрать следы моего пребывания здесь. Но зачем? Даже если я избавлюсь от тела убитого жирдяя, скормив его той же громадной черной кошке, то куда я спрячу эту тележку с огромным котлом?

Думаю, этого негодяя схватятся не так уж и скоро. А к тому времени, как обнаружат его труп, я буду уже далеко отсюда. Развернувшись, я быстро зашагал прочь из этой части подземелья. Вслед мне неслись отчаянные и полные горя мычание и стоны так и не накормленных существ из остальных камер, которых мне даже мысленно было тяжело назвать людьми.

А еще позади меня в темноте снова вспыхнули круглые, ярко-желтые глазищи огромного демонического зверя, который возил на себе главную городскую ведьму. Черная кошка, прильнув к прутьям решётки, негромко мяукнула.