Молодой узурпатор скользнул по Соне равнодушным взглядом коллекционера, оценивающего новый, слегка поврежденный экземпляр фарфора.

— Любопытная зверушка, — лениво протянул он, щелкнув веером. — Огня в ней многовато для чайной церемонии, но для ночных забав сгодится. Отправьте ее в Алый Павильон. А ты, Кендзи… — он небрежно бросил толстяку небольшой кошель с монетами. — Твоя преданность замечена. Свободен.

Даймё Кендзи, захлебываясь от восторга, принялся целовать нефритовые плиты, а Соню, все еще в клетке, покатили прочь от залитого солнцем двора, вглубь дворцового лабиринта, туда, где воздух был густым от запаха жасмина и несбывшихся надежд.

Алый Павильон — императорский гарем — оказался не раем наслаждений, а тюрьмой, обитой шелком. Здесь содержались сотни женщин: дочери покоренных даймё, заморские пленницы, красавицы, купленные за вес золота. Все они были лишь живыми игрушками, ожидающими мимолетного внимания своего господина.

Соню поселили в небольшой комнате с видом на внутренний сад, где карпы лениво плавали в пруду под бдительным присмотром евнухов. Ее снова отмыли, на этот раз еще тщательнее, и облачили в тончайшие одежды, которые больше открывали, чем скрывали. Ей приносили изысканные яства на лакированных подносах и пытались учить игре на лютне и искусству стихосложения.

Соня терпела. Она ела за троих, восстанавливая каждый унций потерянной силы. Пока другие наложницы щебетали, как перепуганные птички, обсуждая кровавый переворот, она молчала и слушала.

Она узнала, что Акихито, племянник Химико, воспользовался отсутствием ее магической поддержки и при поддержке гвардии вырезал всех лоялистов. Теперь в столице царил террор. Порт был закрыт, иностранные корабли арестованы.

План побега созревал в ее голове, холодный и острый, как стигийский кинжал. Ей нужно выбраться из дворца. Стены высоки, но не неприступны. Затем — порт. В хаосе смены власти там наверняка можно затеряться, найти контрабандистов, готовых за пару золотых шпилек вывезти ее в открытое море. А там — любой корабль, идущий на Запад, к материку. Материк огромен. Там она не пропадет. Там она снова возьмет в руки сталь.

Она ждала. Дни складывались в недели. Император был занят казнями и пирами, и до новой наложницы у него не доходили руки. Соня использовала это время, тренируя тело в тесноте комнаты, изучая маршруты патрулей за окном и превращая свое терпение в оружие.

Этот вечер начинался как обычно. За окнами стрекотали цикады, в коридоре слышалось мягкое шуршание шелка. Соня сидела на циновке, медитируя, когда раздвижная дверь ее комнаты с грохотом отъехала в сторону.

На пороге стояли четверо. Двое евнухов с лицами, лишенными выражения, и двое гвардейцев в полных доспехах, с руками на рукоятях мечей.

— Собирайся, женщина, — проскрипел старший евнух. — Господин желает тебя видеть.

Внутри Сони все сжалось в тугую пружину. Вот оно. Спальня императора. Там она будет одна против изнеженного мальчишки. У нее не было оружия, но у нее были руки, способные сломать шею быку, и длинные, острые шпильки в волосах. Если ей суждено умереть сегодня, то узурпатор отправится в ад первым.

Она молча встала и последовала за конвоем. Они вели ее не через парадные залы, а по узким служебным коридорам, освещенным тусклыми фонарями. Воздух здесь был холоднее, и пахло не благовониями, а старым камнем и сыростью.

Они спустились по винтовой лестнице в подземелье дворца. Стражники открыли тяжелую, окованную железом дверь и втолкнули Соню внутрь. Дверь за ней захлопнулась.

Это была не спальня. Это была комната, больше похожая на ставку полководца перед битвой. Каменные стены, стойки с оружием — настоящим, боевым оружием, а не парадными побрякушками. В центре стоял массивный стол, заваленный картами и свитками.

За столом, спиной к ней, стоял мужчина.

Он был не молод — за сорок, с широкими плечами и седеющими волосами, стянутыми в тугой узел. На нем не было императорского шелка, лишь простое темное кимоно, перехваченное поясом, за который были заткнуты два меча в строгих ножнах.

Он медленно обернулся. Его лицо было суровым, изборожденным глубокими морщинами и шрамами — лицо человека, который провел жизнь не на подушках, а в седле. В его глазах не было похоти, только холодный, оценивающий разум и тяжелая, давящая харизма прирожденного лидера.

— Значит, это ты убила жреца Дагона и потопила «Черный Наутилус», — произнес он. Его голос был низким и ровным, как гул земли перед землетрясением. — Садись, варварка. Нам нужно поговорить. И не о любви.