— Вы не знаете, где мой жених? — спросила Маришка, наклоняясь к тому, что при жизни звался Струганом.

— А, так вы мертвые все… ладно… простите. А это что? Ножны! Я заберу, кажется, это мои.

Она дернула ножны, крепко привязанные к поясу мертвеца, известного прежде под именем Чахотка. Кожаные ремни лопнули, как гнилые нитки. Девушка вставила меч в ножны, и легкой танцующей походкой направилась в сторону поместья Дортомир.

* * *

Юри проснулась почти в тот же миг, как скрипнула дверь. Она приподнялась на кровати и выставила перед собой лезвие ножа. Темная фигура застыла в тусклом лунном свете, сочившемся сквозь оконные витражи.

— Юри? Почему ты…здесь? — растеряно произнес ночной гость.

— Рем? Это ты? — воскликнула Юри, — Ты вернулся!

Она легонько уколола себя кончиком ножа в предплечье, желая убедиться, что не спит.

— Вернулся… да, Коротышка…

Подпалив свечу, Юри увидела, что он с ног до головы облеплен грязью пополам с зеленой тиной. Волосы слиплись, лицо перепачкано. Но синие глаза смотрели ясно. Опустившись на пол в изножье кровати, Рем сказал:

— Хорошо, что ты здесь. Мне надо поговорить с тобой. Я хочу рассказать, я должен рассказать… прямо сейчас, не откладывая. Завтра уже полнолуние. Пожалуйста, выслушай меня. Это очень важно.

Юри вздрогнула:

— Ну уж нет, второй раз на эту твою уловку я не попадусь. Пойду бабулю разбужу, так и знай.

— На этот раз никаких уловок. Обещаю, не трону тебя, даже смотреть на тебя не буду, если не хочешь.

Тут Юри сообразила, что на ней надето только тонкое белье и натянула одеяло повыше.

— Ладно тогда, говори конечно. Это насчет Лабиринта? Ты видел Маришку? Арри приходил…

— Нет, Юри, прости, я не встретил там Маришку.

— Ох, ладно… просто Арри сказал нам, что ты там говорил с Мэлли и с какой-то женщиной… Потому я и подумала, может, это ее ты видел.

— Это была не Маришка, — произнес Рем с такой глубокой печалью, что у Юри дрогнуло сердце.

— Юри, ты слышала что-нибудь о крепости Шимай-ла в Красных песках? О плодах дерева шиг и трехдневных войнах с империей Халли?

Конечно, она никогда ни о чем подобном не слышала, потому замотала головой, закуталась поплотнее в одеяло и прислонилась спиной к холодной стене, готовясь к длинному рассказу.

* * *

Большая часть границы между империей Халли и Кариларом проходит через Красные пески — безжизненную долину, где нет ничего кроме ядовитых насекомых и удушающих песчаных бурь. На севере пустыня упирается в древние горные хребты Кара, на юге в Обсидиановые вулканы. Благодаря такому природному барьеру государства почти никогда не воевали друг с другом. Можно было бы сказать, что никогда, если бы не крепость Шимай-ла, расположенная в небольшом оазисе на земле, принадлежащей Карилару. Ее воздвигли лет триста назад, когда случайно обнаружили среди мертвых песков небольшое озеро. Долгие годы крепость служила местом ссылки провинившихся рыцарей лари, по сути почти ничем не отличаясь от тюрьмы. Так продолжалось без малого сотню лет. И вот однажды, сосланный туда навечно генерал Кар-Зарем, изнывая со скуки, отправился осматривать окрестности. Вокруг оазиса не было ничего кроме песка, торчащих из него янтарно-желтых камней и скрюченных сухих деревьев, умерших еще до рождения великого короля Ли Саркани. В тот злополучный день Кар-Зарем обнаружил, что деревья покрыты большими белыми цветами, пахнущими так сладко и так сильно, что прославленный наездник едва не свалился с лошади, впервые вдохнув их аромат. На второй день цветы стали алыми, как свежая кровь. На третий лепестки почернели и облетели, укрыв песок плотным ковром. А на четвертый на горизонте появились боевые слоны Халли.

Месяц спустя в оазис прибыл обоз с продовольствием. Сопровождавшие его рыцари лари обнаружили, что обитатели крепости убиты, а Кар-Зарем обезумел от полученных ран и бродит среди засохших деревьев в поисках невидимых плодов. Уже в столице генерал дал свое согласие на допрос иглами, а после сам король Бо Саркани по прозвищу Хладнокровный, правящий тогда Кариларом, расспросил его, использовав голос власти. Каждый раз Кар-Зарем говорил одно и то же — халли во главе с генералом-людвиком атаковали Шимай-ла, заняли крепость на три дня, а после убили всех пленных и скрылись. Сам Кар-Зарем уцелел лишь потому, что его, тяжело раненного еще в первый день, халли приняли за мертвеца и оставили гнить под солнцем пустыни. В эту часть рассказа поверили легко, потому что нашли немало свидетельств, подтвердивших ее подлинность. Сабельные раны, бамбуковые древки стрел и кучи слоновьего дерьма — все это указывало на нападение воинов халли. Но рассказ о том, чем они занимались все три дня, никак не укладывался в голове. По словам опального генерала, заняв крепость, халли только и делали, что собирали плоды, за несколько дней созревшие на полностью высохших мертвых деревьях. Покончив со сбором урожая, они тут же отбыли прочь.

Через двадцать лет история повторилась вновь, за тем лишь исключением, что теперь в Шимай-ла держали почтовых птиц. Как только появились белые цветы, изумленные обитатели крепости, отправили донесение. В день, когда лепестки облетели, халли напали на крепость и, захватив ее почти мгновенно, принялись за сбор урожая, не давая себе ни минуты отдыха. Рыцари лари явились на зов и вступили в бой с захватчиками, из которого конечно же вышли победителями, но к тому моменту все таинственные плоды уже исчезли. Допрос пленных почти ничего не дал. Они сказали лишь, что прибыли собрать плоды деревьев шиг, потому что их любит Императрица-богиня Халли.

С тех пор деревья цвели еще несколько раз. Цветы распускались на сухих ветвях без всякой видимой причины, в любое время года, через разные промежутки времени. Однако каждый раз, когда это случалось, халли знали заранее и появлялись к концу цветения, захватывали крепость, собирали плоды, сражались с отрядом рыцарей, погибали, но успевали отправить ценный груз своей Императрице-богине. Однажды лари удалось захватить несколько корзин с плодами, которые оказались сухими и горькими, и так быстро сгнили, что их не успели доставить в столицу. Слуга, которого заставили съесть несколько, не почувствовал ничего необычного, дожил до седых волос и умер во время эпидемии холеры вместе со всей своей семьей.

Рем замолчал. Он сидел на полу, повернувшись к Юри вполоборота, так что она не видела его глаз. За окном ветер трепал кроны деревьев. В ночной тишине слышно было как где-то в стенах возится мышиное семейство. Из спальни Рады доносился хриплый булькающий храп. Наконец, Рем потер горбинку на носу, как делал всегда, желая собраться с мыслями и продолжил рассказ. Прежде его голос звучал спокойно и размеренно, а теперь паузы становились все длиннее, словно ему едва хватало решимости продолжать.

Деревья шиг зацвели в конце мая в тот год, когда мне исполнилось двенадцать. Раны Мэлли уже зажили. Он все время торчал где-то поблизости и смотрел на меня, не отводя взгляд. Я же был ошарашен и напуган, хоть и не понимал, что именно произошло. Помнил черную тень, вырвавшуюся у меня из живота. Боль такую сильную, что казалось, мои внутренности раздавлены всмятку. Крики Мэлли, крики слуг, перекошенное от отвращения бледное лицо матери. Потом я потерял сознание, а когда очнулся, то оказался один в своей кровати. В ночном небе сияло созвездие Фатума — дурной знак.

Тогда я все еще довольно часто по ночам пробирался в комнату к даме Диль, моей кормилице. Она вырастила меня, я очень любил ее. В мечтах, она становилась моей настоящей матерью. До сих пор мне часто снится, как прекрасная дама Диль расчесывает мои волосы кедровым гребнем и прогоняет прочь все страхи и тревоги. Ребенком я часто претворялся лунатиком и пробирался посреди ночи к ней в кровать, чтобы обнять ее и уснуть безмятежным крепким сном. Она никогда меня не прогоняла. В ту ночь я тоже отправился к ней, и уже на полпути вспомнил, что именно произошло, и вернулся назад, опасаясь, что могу навредить ей. Уснуть у меня так и не получилось, а утром королева Ю рассказала мне о тигро-хобах и моем отце — полузвере. Я мало что понял тогда, но одно уяснил твердо — выпускать зверя нельзя, чего бы это мне не стоило, я должен держать его запертым внутри. Беда в том, что никто понятия не имел, что именно для этого надо делать. Когда вернулся Мэлли, все стало еще хуже. Одного его присутствия, его пристального взгляда хватало, чтобы заставить меня трястись от страха, ожидая, как боль снова разорвет живот. Я хотел отослать Мэлли, но мать запретила, сказав, что теперь этот мальчик мой первый спутник, мой оруженосец и лучший друг навсегда. Тогда я отослал даму Диль. Решил, что должен уберечь ее, спасти от зверя, который неминуемо рано или поздно снова вырвется наружу. Помню, как она уезжала. Вечно печальная дама Диль с огромными грустными глазами, всегда готовыми заплакать. В тот день, когда я приказал ей вернуться домой к мужу и детям, потому что больше не нуждаюсь в ней, она вскрикнула, упала на пол и забилась, словно птица со сломанным крылом. Я так и не понял, от радости или от горя. После ее отъезда я на время успокоился, уверившись, что этой жертвы будет достаточно. Но через несколько дней почувствовал жжение под кожей. Затем судороги по всему телу. Вскоре уже услышал как ни одно, а два сердца стучат в груди, спотыкаясь и сбиваясь с ритма. Кончилось тем, что по ночам я задыхался, покрываясь ледяным потом, а днями сидел, завесив окна, мучаясь от звенящей боли в висках. Все мои силы уходили на то, чтобы держать зверя внутри, хоть я и не понимал, что именно делаю. Однако же старался изо всех сил.

И вот однажды в конце мая в мою комнату вошел Лад-Могул, а за ним следом и мать. Он сорвал штору, обрушив на меня удар солнечного света, и сказал, обращаясь к королеве:

— Деревья шиг зацвели. Хороший шанс, чтобы раздобыть для мальчишки людвика.

Развернулся и вышел. Говорят, он немедленно покинул дворец, взяв на конюшне двух лучших лошадей. Сложно поверить, но через два дня он был уже в Южном гарнизоне. Пересел на свежую лошадь и повел отряд на Шимай-ла, не теряя ни минуты. Даже воды не выпил, любили с восторгом повторять рассказчики. Так он и получил свое очередное прозвище — Железнотелый. Теперь-то мне ясно, почему он смог проделать весь этот путь без отдыха, а тогда… тогда я думал, что Лад-Могул — великий генерал, непревзойденный воин лари, наделенный волей и духом истинного героя. Всю жизнь я боялся его, чувствуя, что он презирает меня, и в то же время восхищался им, и был благодарен за то, что он тогда для меня сделал.

Во главе с Лад-Могулом воины Южного гарнизона смели сопротивление халли за несколько часов. Разделившись, конница отрезала пути к отступлению, перебив всех, кто был снаружи. Оставшиеся в живых халли укрылись за стенами крепости, но Лад-Могул уже получил то, что хотел. Как только разведчики сол вики нашли людвика, который с небольшим отрядом прикрывал отступление последних груженных плодами верблюдов, все усилия были направлены на то, чтобы захватить его живым и по возможности невредимым. Достигнув желаемого, Лад-Могул приказал сжечь ларийским огнем крепость и все деревья шиг вместе с ней. Сухие деревья вспыхнули с такой силой, что песок под ними плавился, превращаясь в красное стекло. Свидетели рассказывали, что слышали, как кричат в крепости сгорающие заживо халли, и эти крики соединялись со стонами пылающих деревьев. Уверен, в тот день сердца воинов лари из захолустного Южного гарнизона до краев наполнились пьянящим восторгом кровавой победы и подлинной любовью к великому генералу Лад-Могулу.

Мои воспоминания о тех днях спутаны и отрывочны. Думаю, я не спал уже несколько дней, когда дверь моих покоев распахнулась, впуская запах дыма и лошадиного пота. Рядом со знакомым силуэтом Лад-Могула медленно плыл еще один. Тогда мне показалось, что он идет, не касаясь земли, как бесплотный дух или призрак. Гус Юнге умел двигаться, не тревожа попусту воздух. За все те годы, что мы провели вместе, я ни разу не слышал звука его шагов. Только легкое позвякивание золотой цепочки, соединяющей браслеты на его лодыжках, сообщало, что он приближается. Не знаю, что поразило меня в нем больше всего. Все в нем удивляло. Фигура, всегда даже в самый сильный зной укутанная в длинные многослойные одежды, полностью скрывающие очертания тела. Манера легонько прищелкивать языком в конце каждой фразы. То, как он по утрам раскрашивал лицо сурьмой, белилами и ягодным соком, так, что природные черты почти растворялись, оставляя вместо себя трагикомическую маску. Спокойствие, которым он умел делиться. Кристально ясный взгляд на мир, на людей, на себя самого. Способность двигаться невероятно медленно и так же невероятно быстро. Доброта и легкость нрава. Заразительный смех. Я спрашивал его, все ли людвики такие? Остальные куда способнее, неизменно отвечал он. Несчастливый четвертый сын, так называл себя мой наставник. Сейчас мне кажется, что одного его появления в моих покоях тем утром оказалось достаточным, чтобы я пришел в себя. Он наклонился, поймал мой взгляд, взял за руку и что-то сказал на подлинном халли, щелкнув языком. Я почувствовал, как сердце, бежавшее галопом уже несколько месяцев, замедлилось. Дыхание выровнялось, а горящее огнем от напряжения тело расслабилось. Почти сразу я провалился в сон без сновидений и проспал, кажется, несколько дней.

С появлением Юнге моя жизнь переменилась к лучшему. Думаю, я стал бы совсем другим человеком, если бы Лад-Могул не привез его. Скорее всего, потерял бы рассудок или умер от нервного истощения. Юнге говорил, что счастлив быть подле меня. Говорил, что здесь во дворце он живет свою вторую жизнь, потому что должен был умереть в Шимай-ла, как все прочие генералы халли, возглавлявшие в прошлом походы за плодами шиг. Он вытянул несчастливый жребий — один из тысячи людвиков, испытавших судьбу в тот особенный день в императорском дворце. Трижды бросал кости и трижды выпал знак «шиг» — древний символ вечной жизни, означавший для него самого гибель среди песков. Отправляясь в пустыню, он простился с друзьями и приготовился умереть от стрелы, пущенной кем-то из лари.