У наставника был прямой и трезвый взгляд на мир. И в то же время, он смотрел на все, как будто бы со светлой стороны, умел находить на самом темном небе отблеск далекой звезды. Однажды, я сказал ему, что боюсь навсегда обратиться зверем, стать животным, утратив свое человеческое естество. Юнге ответил, что всякий человек и есть не что иное, как ненормальное безумное животное, слабое и неприспособленное для счастливой жизни в этом мире. Так что вернуть себе звериную суть, не такой уж плохой выход из положения. Однако, есть и другой — стать чем-то большим, чем человек. Я подумал, что он имеет ввиду людвиков, и воспылал надеждой на то, что он обучит меня своему таинственному искусству. Юнге горько усмехнулся, что было ему не свойственно, потому произвело на меня пугающее впечатление. Он объяснил, что мне никогда не стать людвиком, хотя бы потому что я не халли, к тому же слишком взрослый. Ну и самое главное, я — драгоценный сын королевы Карилара, судьба которого начертана богами на небесных светилах. И он уверен, что там ни слова не сказано о том, через что проходят четвертые сыновья вроде него. И все же кое-чему он меня научил.

Спустя три года, я почти не чувствовал зверя. Лишь изредка он давал о себе знать приступами неукротимого жгучего голода. Утолить его первое время удавалось только огромными кусками полусырого мяса, которое явно не шло мне на пользу. К счастью, довольно скоро мне удалось приучить зверя к другой пище. Теперь я понимаю, насколько великодушно с его стороны было согласиться на это. Тогда я вовсе не задумывался ни о чем подобном… не думал о нем, как о живом существе. Считал чем-то вроде паразита. Хотел избавиться от него, не ощущать, не думать о нем, не знать о нем, спрятать так глубоко, чтобы даже воспоминаний не осталось. Моя мать хотела того же и приказала Юнге сделать все, чтобы помочь мне. Потому наставник учил меня контролю над телом и духом, полагая, что если удастся совладать с человеческой частью, то и звериную получиться обуздать.

Я должен рассказать о людвиках, хотя мне известно совсем немного. Они охраняют свои тайны столь тщательно, что большинство окружающих даже не задумываются о том, что эти тайны существуют. Людвики владеют людьми не в том примитивном смысле, как сыновья и дочери Патриарха из Гроттена, которые всякого пленника и отступника от веры низводят до вещи и превращают в раба. Людвики способны овладеть чувствами, а следом и умами, и телами тех, кто находится рядом с ними. При этом они следуют правилу первоначального согласия, исключая всякое прямое насилие над людьми. Позже я понял, что дело не в моральном запрете. Они просто не могут в полной мере овладеть теми, кто находит в себе достаточно сил, чтобы сопротивляться. В основе их способности лежит непревзойденное умение контролировать собственное тело, чувства и мысли. Этому учил меня наставник. Что касается, способности воздействовать на других, то Юнге снова и снова объяснял мне принцип, но всякий раз безуспешно. Пока он говорил, все казалось кристально ясным, но как только замолкал, смысл сказанного тотчас ускользал от меня. Как будто я слушал и понимал наставника во сне. Стоило пробудиться, откровения превращались в мусор.

Когда Юнге был рядом, я ни о чем не тревожился понапрасну, не страдал от припадков черной меланхолии и был способен с утра до вечера с увлечением заниматься самыми разными вещами — от изучения небесных светил до воспитания щенков. Я так привык к этому мягкому почти неощутимому воздействию, что перестал замечать его. При том я прекрасно видел, как Юнге влияет на Мэлли. Наверное, потому что это было так забавно…

В то время мы с Мэлли были почти неразлучны. Хотя сомневаюсь, что наши с ним отношения можно считать искренней дружбой. Мы были связаны помимо нашей воли, но так глубоко и так крепко, что едва осознавали, какие чувства в действительности руководят нами. Тогда он повсюду следовал за мной. Стремился вызвать мой интерес, проявляя невероятную изобретательность в том, чтобы предугадать мои переменчивые увлечения. Он знал меня лучше всех на свете, потому, как правило, у него это получалось. Стоило пойти у Мэлли на поводу и подпустить чуть ближе, то почти сразу его внимание становилось невыносимо навязчивым. Он неотрывно следил за мной, буквально не сводил глаз. Несколько раз я заставал его за тем, что он смотрел на меня, пока я спал. И это в самом деле пугало. Тогда я злился и прогонял его, отсылал куда-нибудь подальше с каким-нибудь поручением или просто выставлял вон и запрещал приближаться ко мне. Я твердил себе, что не скучаю по нему, но на самом деле я скучал. Думал о нем беспокойно и часто. Мне было невыносимо одиноко. Мне недоставало его.

В конце концов я сдался и позволил ему поселиться подле меня. Мой собственный дворец на берегу озера тогда как раз начали строить. Повсюду громоздились глыбы шулимского мрамора, сверкающего на солнце как снег. С утра до вечера стучали молотки каменщиков, в воздухе висела густая пыль. Духота и жара были мучительными. Королева проводила время на северном берегу или на охоте. Лад-Могул отбыл на очередную войну с варварами из Заригхана. А мы сбежали как можно дальше от стройки и разместились во Дворце Лилий — любимой резиденции моего деда великого короля Ди, где он на склоне лет жил в окружении своих фаворитов. Юнге занял лучшие покои рядом с моими, а Мэлли пришлось устроиться на другом этаже. Он был страшно недоволен таким положением дел и регулярно закатывал безобразные сцены, чем выводил меня из себя. Так вот Юнге достаточно было зайти в комнату, чтобы Мэлли прекращал донимать меня ревностью. Не раз бывало, что он замолкал на полуслове, тер глаза и вдруг ни с того ни с сего заводил разговор об охоте или о хорошеньких девушках, которых в то время во дворце с каждым днем становилось все больше. И все же даже сейчас мне сложно верно оценить силу присутствия наставника, а тогда и подавно я едва осознавал ее. Уверен был, что он достаточно хорошо обучил меня, и я полностью контролирую свое состояние. Но я ошибался.

Рем вскочил на ноги заходил по комнате взад-вперед. Половицы скрипели, с сапог осыпались комья застывшей грязи. Небо за окном едва начало светлеть, где-то далеко первые утренние птицы подали голос. Юри зевнула, прикрыв рот рукой. Она немного ошалела от длинного рассказа. Слишком много в нем было незнакомых слов, названий и событий далекого прошлого, никак не связанных с понятной ей стороной жизни. И все же она видела, как сильно взволнован Рем, как важны для него эти воспоминания, потому, хоть глаза у нее и слипались, приготовилась слушать дальше со всей внимательностью, на какую была способна.

— Юри, я должен рассказать тебе, — сказал Рем и остановился у окна, — Прежде я никому не говорил, даже Юнге, хоть он и знал больше других. Завтра полнолуние, время последнего испытания. Если что-то пойдет не так, ты должна знать, почему. Я хочу, чтобы ты знала.

Так вот, как я уже говорил, лето в тот год выдалось жаркое. В плотном неподвижном воздухе висел тяжелый удушающий аромат лилий. Во дворце короля Ди они росли повсюду. Я мог приказать, чтобы их убрали, но от жары меня охватила такая липкая одуряющая апатия, что эта простая мысль даже не пришла в голову. Я предпочел прятаться от лилий и зноя в павильоне на плавучем острове посреди озера. Компанию мне составлял Юнге и конечно же Мэлли. Оба они начинали пить фруктовое вино с раннего утра. Наставник никогда не пьянел, сколько бы ни выпил. А вот Мэлли к полудню развозило так, что он едва мог сидеть. Однажды он, упившись, свалился в воду и пошел ко дну, как камень. Мне пришлось прыгать за ним и затаскивать эту пьяную тушу обратно. На помощь Юнге рассчитывать не приходилось — его ноги и руки тогда все еще сковывали браслеты, соединенные тонкими золотыми цепочками. Конечно, он мог легко порвать их, но королева запретила ему. Потому он просто смотрел на нас поверх раскрытой книги и ухмылялся. Оба страшно раздражали меня, и я силился придумать какой-нибудь предлог, чтобы отослать их, не нарвавшись на истерику Мэлли. Я мог бы запретить ему пить, но тогда он целыми днями смотрел бы на меня с мрачным обожанием, что было еще невыносимее, чем тихое пьянство. Как это часто случалось в те годы, ситуацию спас Юнге. Однажды он захлопнул книгу, отложил в сторону и опустился передо мной на колени с таким серьезным видом, что мне стало не по себе.

— Мой прекрасный повелитель, — сказал он, касаясь любом ковра, — Умоляю вас о милости. Я, ваш раб, счастлив быть у ваших ног днем и ночью…

— О, боги, Юнге! Говори уже, что ты хочешь, хватит паясничать, — ответил я, притворившись, что сержусь.

— Драгоценный повелитель, багрянородный любимец небес, я ваша ничтожная обезьяна прошу даровать милость.

— И какую же? — спросил я, сгорая от любопытства.

Мэлли, к тому моменту уже порядочно осоловевший, оживился и открыл один глаз.

— С трепетом уповая на милосердие вашего золотого сердца, прошу в дар двух женщин, — наконец, произнес Юнге свою просьбу.

— Только двух, — уточнил я, — Не мало ли? Может, возьмешь пять?

— Благодарю, мой ясноглазый повелитель. Двух будет достаточно, — твердо ответил наставник и поднял голову.

Согласно традиции все женщины, живущие во дворцах, принадлежат Саркани. Потому никто не мог прикоснуться к ним без моего разрешения. Наказание — смерть для мужчины, клеймо и заточение в башню для женщины. Дети, рожденные в таком нечестивом союзе, становились рабами Дворцов Лари, вечными узниками этого места. Я знал, что подобный приговор в последние годы исполнялся три или четыре раза. Это удивило и опечалило меня, потому что несчастные не спрашивали разрешения, а ведь я дал бы его без малейшего колебания.

В тот день я подробно расспросил Юнге о женщинах, которых он выбрал, просто из любопытства. Конечно же он мог получить все, что хотел. Он назвал имена двух придворных дам, которые были мне вовсе не знакомы, и уверил меня, что обе они желают вступить с ним в связь. На самом деле в этом не было ничего удивительного — наставник в свои двадцать пять лет был полон сил и хорош собой, не смотря на странную манеру обводить глаза сурьмой. Получив согласие, он тут же бесшумно исчез. Следующим утром Мэлли, подражая Юнге, бухнулся мне в ноги и попросил отдать ему молодую зарикханку, недавно присланную Лад-Могулом в подарок. Разумеется, я немедленно согласился, хотя его выбор меня озадачил. Во дворце тогда жили десятки красивых молодых женщин, но он выбрал странную дикарку с сотней черных косичек на голове, горбатым носом и ростом почти с него самого. Ее единственным достоинством было превосходное умение держаться в седле. Удивительно, но этого оказалось достаточно, чтобы Мэлли прожил с ней два или три года.

Так я остался на острове один, что меня вполне устраивало. Большую часть дня я лежал в тени, безуспешно пытался читать, лениво плавал в теплой воде, разглядывал девушек, изредка появляющихся на берегу, и практиковался в игре на флейте. Юнге считал, что мне обязательно надо заниматься музыкой. Играл я с удовольствием, но очень скверно, особенно в присутствии слушателей.

Солнце уже садилось, когда я увидел, как на берег вышли девушки из тех, что служат в покоях и в саду. Все они были похожи, в одинаковых платьях с вышитым драконом, стройные и красивые. Когда они вот так собирались вместе, смотреть на них было особенно приятно. Многих я знал по имени. Приглядевшись, понял, что среди них есть несколько новеньких, очевидно только недавно поступивших на службу. В то лето дворец переполняли красавицы, ума не приложу откуда их столько взялось. Девушки поклонились, а одна из них, я прежде не видел ее, помахала мне рукой. Я махнул в ответ и улыбнулся, подумав, что ей изрядно влетит за такую дерзость.

Она сказала, что ее зовут Жасмин, что конечно выдумка, но ее настоящее имя я так и не узнал. Помню, когда она скинула платье и прыгнула в воду, подумал, что от жары умом тронулся и вижу сны наяву. От берега до острова было довольно далеко. Мы с Мэлли несколько раз плавали наперегонки, потому я поразился еще больше, когда она добралась до острова едва ли не быстрее, чем это мог бы сделать я сам. Она облокотилась на край деревянного настила совсем близко от того места, где я сидел. Ее мокрая, усыпанная веснушками кожа, сверкала на солнце. Желтые глаза смеялись, но было заметно, что заплыв дался ей не так легко, как она хотела показать.

— Повелитель, можно мне выйти из воды и немного отдохнуть в тени? — спросила девушка, голос у нее оказался неожиданно низкий.

— Нет, — ответил я.

Мне было интересно, что она предпримет дальше, но я вовсе не собирался ей помогать.

— Мне показалось, что вы позвали меня, — сказала она, чуть приподнявшись из воды, так чтобы я на секунду увидел ее грудь.

— Нет, не звал, — ответил я изо всех сил стараясь сохранить серьезное выражение лица.

— Очень жаль, простите мою ошибку, повелитель. Я приняла свое желание за ваше, — произнесла она печально и, легонько оттолкнувшись, нырнула так, чтобы я увидел ее красоту и сожалел, что отказал ей.

Само собой, вечером я послал за ней. Она была прекрасна, она смутила меня и занимала все мои мысли, но я не поэтому выбрал ее.

Меня тяготило то, что все, кого я любил, оказались подле меня не по своей воле. Кормилицу даму Диль вынудили оставить собственных детей, чтобы дать мне любовь, на которую не была способна моя родная мать. Юнге, хоть и уверял, что счастлив служить мне, носил кандалы и все эти годы мечтал о побеге. Одержимость Мэлли пугала меня. Я боялся, что в глубине души он ненавидит меня, и только приказ королевы заставляет ненависть казаться любовью. Он клялся, что все не так, но я ему не верил, полагая, что он лжет и мне и себе самому. Потому, когда Жасмин сказала, что приняла свое желание за мое, я отчаянно захотел поверить, что она искренна и в на самом деле хочет меня, что действует по собственной воле, а не по принуждению.

Когда она пришла ко мне, я едва узнал в ней ту русалку, что видел прежде. Ее нарядили в какое-то нелепое сиреневое платье, все в лентах, бантах и завязках, а лицо и плечи так напудрили, что веснушки было не разглядеть. От нее пахло мускусом и сливовым вином, потому я рассмеялся, когда она назвалась Жасмин. Она смутилась. Я увидел, что она покраснела, даже под слоем пудры было заметно. Потому я передумал и вместо того, чтобы прогнать, поцеловал ее.