— Простите меня, благоденствующий повелитель, я слишком глуп, чтобы понять, что написано в этой книге.

Бедняга говорил хриплым дребезжащим голосом, но я без труда представил, как сам Мазур произносит эти слова. Когда мы остались с Мэлли вдвоем, я швырнул злосчастный трактат на пол и спросил:

— Благоденствующий? Что это вообще значит? Словечко из времен моего деда…

— А он наглый парень, этот Гирин, — сказал Мэлли, — Давай я его убью? Хочешь?

— Нет… Хочу, чтобы он перестал быть таким упрямым козлом!

— Может, тогда тебе стоит извиниться? — спросил Мэлли, перебирая струны на лютне.

— Извиниться? Мне? — переспросил я в недоумении.

— Да, люди делают так и довольно часто. Я вот как минимум раз в день извиняюсь за что-нибудь. А иногда и пару раз бывает.

— Я не могу написать ему что-то подобное… И сол вика не могу послать, мать тот час узнает. Они все шпионят для нее.

Мэлли пожал плечами и, ударив по струнам, запел неожиданно нежным фальцетом:

Не смогу разлюбить тебя,

Не смогу позабыть тебя

До тех пор, до тех пор, до тех пор,

Пока не сочту все до одного,

Все до одного поцелуи солнца…

Я плохо спал всю ночь, ворочался и дважды посылал на кухню за мясом. Когда на следующий день слушал доклад о подготовке к празднованию сорокалетия правления королевы Ю, то был настолько занят своими мыслями, что не заметил, как все закончилось, и еще полчаса просидел, уставившись в пустоту. Мэлли слегка тронул меня за плечо. Я очнулся и позволил всем собравшимся, наконец, выйти из кабинета.

— Щегол Платт, которого ты послал следить за этим неблагодарным недомерком, сообщил, что все Гирины покинули резиденцию и уже на пути к Каранскому тракту, — сказал Мэлли.

Где-то с минуту я пытался собраться с мыслями, сделал глубокий вдох и приказал:

— Раздевайся.

Что мне всегда безусловно нравилось в Мэлли, так это его способность понимать меня с полуслова. Он немедля расстегнул все сто двадцать крохотных пуговиц на своем кафтане, скинул сапоги, штаны и жилет. За это время я едва успел совладать с пряжками на ремне. Мэлли, не говоря ни слова, помог мне выпутаться из белоснежной расшитой перламутром одежды. Расстегнул пуговицы, вынул запонки, развязал шнуровки и стянул сапоги.

— Мои тебе будут велики, — рассудительно произнес он.

— Не так уж и сильно.

— Ну как знаешь.

Я провел рукой по волосам — слишком много украшений и слишком мало времени!

— Возьми мой шлем, — сказал Мэлли и вышел в смежную с моим кабинетом комнату, уже давно захваченную им под свои нужды. Он хранил там выпивку, какие-то вещи, книги и странные музыкальные инструменты, которые притаскивал отовсюду. А, случалось, и спал, распластавшись прямо на полу, потому что я не позволил ему поставить ни диван, ни какую-то другую пригодную для сна мебель, чтобы он окончательно не переселился ко мне под бок.

Мэлли вернулся, шлепая босыми ногами по мраморному полу, со шлемом и плащом в руках.

Никогда прежде я не покидал Дворцы в одиночестве. Лошадь Мэлли, — резвый, темный с красноватым отливом чистокровный ларийский скакун по кличке Рок, — летел вперед так, словно давно истосковался по хорошей скачке. Из-под копыт вылетали клубы пыли и мелкого щебня. Пот струился у меня по спине, шлем сползал на лицо, мешал, и я выбросил его на обочину. Кажется, несколько раз я чуть не сшиб кого-то и едва не впечатался в раскорячившуюся поперек дороги телегу. Рок встал на дыбы, гневно заржал, брызнул пеной и, снова ударив копытами о землю, рванул вперед, огибая препятствие. Вслед нам полетела отборная брань.

Уже почти стемнело, когда я увидел поворот на Каранский тракт и темный, показавшийся мне бесформенным, силуэт в горящими желтым окнами — Дом у дороги. Я сбавил ход и накинул на голову капюшон.

Ворота Дома у дороги — огромного сруба в два этажа с двумя башенками по бокам — были распахнуты. Внутри суетились люди, ржали лошади, бегали собаки, беззлобно облаивая всех подряд. Я спешился и огляделся. Раньше мне не доводилось бывать в таких местах, и я понятия не имел, что следует делать дальше. К счастью, ко мне подбежал взлохмаченный, рыжий как белка, паренек и затараторил:

— Ваша милость, что за день, что за день! Вы насчет переночевать интересуетесь?

— Допустим, — хрипло ответил я, сам испугавшись своего осипшего голоса.

— А так тогда плохо дело… — сокрушено ответил паренек и добавил с нотками гордости, — У нас тут полный переполох! Все битком, даже в общую комнату вас не устрою! Досточтимые Кар-Гирины прибыли со свитой и слугами, а за ними следом торговцы тканями, а у нас тут который день в карты играют из Лапана какие-то важные шишки. Все заняли! Даже хозяйскую спальню! Так что вы поймите, никак мне вас с достоинством не устроить, хоть я вижу, вы человек благородный.

— И что же мне делать?

— Ну так это тут мельница, если повернете назад и потом вперед немного проедите, вы ее сразу увидите. Я туда уже троих отправил сегодня, но, должно быть, и вам место найдется.

— Нет, это мне не подходит.

— Что ж тогда я вам помочь никак не смогу, — ответил паренек и попятился.

— Я хочу оставить тут лошадь и что-нибудь съесть, — сказал я, наблюдая, как небольшая компания заходила в трактир, откуда доносились визглявая мелодия ларийских скрипок, возбужденные крики и смех.

— Это только для постояльцев, ваша милость, никак нельзя, если вы не постоялец.

Я запустил руку в карман и достал несколько монет с портретом матери. Протянул одну пареньку. Он уставился на золото. Подбородок у него задрожал.

— Ну так ладно… ваша милость… — пробормотал он, сопя от жадности, — Ваша милость, ну так ладно, я могу вам свое место уступить, на полатях в кухне, если вы на такое согласны будете.

Я кивнул. Он схватил монету и спрятал за щеку. Взял Рока под уздцы и повел к конюшне.

— Дай ему воды, — приказал я и направился к дверям, за которыми играла музыка.

— Само собой, ваша милость! — весело прокричал рыжий паренек, — Я вас отыщу попозже, проведу до вашего места, где вы спать ляжете! Только вы не серчайте, там клопы!

Трактир на первом этаже придорожной гостиницы был переполнен. Все столы заняты, несколько человек, которым не хватило стула или места на лавке, сидели на перевернутых деревянных кадках. В воздухе стоял густой запах жаренного мяса, острых специй, лошадиного и человеческого пота, табачного дыма, кислого вина и пива, сальных свечей, розового масла и гвоздики. У меня немного закружилась голова и к горлу подкатила голодная тошнота. Я замешкался в дверях, и меня легонько толкнул в плечо, проходящий мимо грузный мужчина с синими щеками, густыми черными усами и сросшимися бровями.

— Че встал… прощенице, мой господин, — пьяно прохрипел он и вышел на воздух.

Я огляделся и понял, что два стола прямо по центру зала занимают те самые посланники из Лапана, с которыми мне пришлось беседовать по поручению матери. Пятеро азартно играли в карты с какими-то незнакомыми мне господами в чересчур нарядных камзолах. Шестой спал, уткнувшись лбом в стол. В его светлых пуделиных волосах застряли веточки петрушки. Я его запомнил — тогда во Дворце он говорил больше прочих и театрально взмахивал руками. Вот уж не думал, что благородные лапанцы могут оказаться в таком месте и в такой компании. Было похоже на то, что они очень пьяны и проигрывают. Видно не для них совсем недавно так необыкновенно ярко светили звезды созвездия Фортуны. Однако лапанцы могли узнать меня. Я снова вышел на улицу, чтобы все обдумать. Следует ли мне назваться Ремушем Каром? Или теперь это имя не откроет мне дорогу к Мазуру Гирину? Как-то не так я представлял нашу с ним встречу!

Я остановился на крыльце и взглянул на небо.

— Вот! Пялитесь вы все на небо! Знаки на небесах ищите! А ведь это все лишь для королей и благородных мужей. А для нашего брата гадание попроще — на кукушкиных яйцах, да на лунных палочках… — произнес подняв палец вверх тот самый пьяный черноусый толстяк, что толкнул меня в дверях.

Теперь я разглядел, что на его застегнутой невпопад куртке вышиты дубовые листья.

— Так вот! Мне-то одна такая нагадала на звездах, эта моя тетка родная была, она хоть и ведьма, но в хорошем смысле… Так вот, она сказала, будто я рожден, чтобы указать путь королям! А я что? А я говно лошадиное целыми днями разгребаю…туда-сюда, сюда-туда… И вот они меня спрашивают, а чего ты все пьешь и пьешь? Чего ты уже весь ум пропил? А я что? А я и говорю, так и где она судьба моя великая? Где? Где? И чего же мне так не везет-то? Вот не везет и все! Во всем не везет! Самому от себя противно и охота утопиться, честно вам скажу. Вот пойду и утоплюсь, вот прямо с утра, когда протрезвею маленько и от отвращения к себе совсем худо мне станет. Пойду и утоплюсь. Что скажите?

— Скажу, что тонуть вам не понравится, — ответил я.

— Так и что же делать?

— Не знаю. Вы служите Гирину?

— Барону Кар-Гирину! — возмущенно воскликнул пьяница.

— Верно. И где он сам?

— Известно где, на мягких перинах спит в главных покоях.

— А его сын?

— Так тоже, наверное, спит или получше даже, — пьяница хмыкнул и пожевал ус.

— И где он спит?

— А вы это к чему интересуетесь?

— Мне предложили провести ночь на кухонных полатях с клопами. Интересно насколько к нему судьба сегодня благосклоннее.

Пьяница расхохотался и ответил:

— Куда как благосклоннее, уж будьте уверены! И ко мне тоже! Наш благородный Мазур Кар-Гирин ночует вон в той башенке, что окошком в сад выходит, там и тихо и прохладно и всего этого смрада не слыхать. А я устроен в общей комнате, зато с краю! Скажу как есть, это вы, видать, тут самый невезучий человек будете. А вовсе не я!

Он снова расхохотался и звонко хлопнул себя по щекам ладонями.

— Пойдемте, выпьем? Вам бы выпить как следует, чтоб клопы спать не мешали. Пойдемте-пойдемте, угощу вас пивом. Или вам с таким человеком как я пить неприятно?

— Нет, пить я не стану.

— Да и пропадите вы пропадом тогда! Кормите клопов! Корчит из себя тут…

Двери за моей спиной приоткрылись и оттуда высунулась пьяная голова и произнесла, шепелявя:

— Пошли, давай, отыграешься еще! Или ты опять топиться собрался?

Черноусый пьяница сплюнул под ноги и вернулся в трактир. Я же направился к башне, которой оканчивалось левое крыло гостиницы. Вход в небольшой чахлый сад охранял, посаженный на длинную цепь, крупный беспородный пес, лохматый и бурый как медведь. Завидев меня, он заскулил и испуганно поджался. Я потрепал его за ушами, от чего он, кажется, немного ошалел, упал на спину и облизал мою руку.

В башне было три этажа. На первом сквозь большое распахнутое окно я увидел компанию в зеленых куртках с дубовыми листьями, с азартом играющую в кости. Черноусый толстяк сидел на полу, обхватив голову руками, и не мигая глядел, как его товарищ трясет и трясет стакан с кубиками. Наконец, он бросил, раздались веселые вопли, громче прочих орал черноусый, но понять, повернулась ли к нему удача или снова нет, мне не удалось. Окно на втором этаже распахнулось, и я увидел Мазура Гирина. Он показался на мгновение и снова скрылся внутри. Игроки заорали, затопали и засвистели — снова кто-то бросил кости. Я стоял, прислонившись к стволу старой корявой яблони, и обдумывал, как мне позвать Мазура, не привлекая внимания его людей. Тогда я пожалел, что не взял с собой Мэлли, он бы точно знал, что делать и скорее всего сам бы все устроил. И тут же почувствовал укол уязвленной гордости — разве не справлюсь без его помощи? Немедля сбросил плащ, подпрыгнул и легко, как в детстве, взобрался на дерево. Оказавшись достаточно высоко, прошел по толстой ветке как можно ближе к раскрытому окну, оттолкнулся и прыгнул. Я рассчитывал приземлиться на подоконник и попасть в комнату почти бесшумно. И мне удалось бы сделать это без труда, если бы не сапоги Мэлли, которые, как он верно заметил, были мне велики. Я оступился, потерял равновесие, ухватился за занавеску, которая тут же треснула. Нога соскользнула вниз. Колено стукнулось о подоконник. Я вскрикнул от неожиданной боли, завалился назад и едва не упал в кусты шиповника под окном. Каким-то чудом удержался, в последний момент ухватился на оконную раму, рванул вперед и с грохотом рухнул на пол, по пути, судя по звуку, опрокинув что-то медное.

— Фаррак! — заорал я, пытаясь подняться, но ноги разъезжались в липкой луже, пахнущей острыми специями и инжиром.

Не успел я очухаться, как пронзительно заорала женщина. И орала так, словно ее по пополам режут. Я все-таки смог подняться, держась за разорванную занавеску. Увидел сбоку от окна большую кровать, а на ней стоящую на коленях обнаженную полную и белую, как молоко, рыжеволосую женщину. Она голосила и почему-то подпрыгивала на месте, отчего ее огромная грудь колыхалась в диком непристойном танце. Свет в комнате шел от двух больших подсвечников, один из которых держал в руке Мазур с таким видом, будто собирался вот-вот запустить им в меня. Он замер рядом с кроватью, голый, растрепанный, со злым волчьим взглядом. Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ввалились люди с оружием и огнями. Первым с мечом в руках вбежал здоровяк в куртке с гербом Гиринов во всю грудь — посланник, вернувший мне вчера трактат Гасгаллета. За ним следом черноусый и еще трое — все с грозной решимостью на лицах. Женщина тут же замолчала. В комнате повисла плотная напряженная тишина. Посланник, часто моргая от изумления, убрал меч в ножны. Его товарищ попытался что-то сказать, но получил удар локтем в бок, осекся, поперхнулся и отступил назад. Мазур поставил подсвечник на стол и произнес:

— Вышли все. Быстро. И ты, Розочка, тоже ступай.

Женщина слеповато пошарила глазами по комнате, и не найдя своей одежды, завернулась в простыню и просеменила к выходу. Когда за ней закрылась дверь, из коридора послышались сдавленные голоса:

— Это кто там был-то? Кто это, Розочка?