— Не волнуйтесь, господин Гирин, — ответил я, — Скорее всего пришел какой-то срочный приказ из Белого Дворца. Что-то насчет завтрашних торжеств, я думаю. Вам стоит поспешить, уже поздно.

— Ты прав. До скорой встречи, Ремуш! Увидимся в Доме у дороги!

— До встречи!

Он помахал мне рукой, пустил лошадь крупной рысью и вскоре растаял в темноте.

Я дремал на кушетке у бассейна для омовений, пока женщины внутренних покоев во главе с белокурой Трил, занимались моими волосами и ногтями. К тому моменту они не без труда отмыли меня от недельной грязи. После скребков и мочалок кожа горела огнем, потому девушки натерли ее маслом мирры так щедро, что случись мне умереть в тот день, уверен, мое тело сохранилось бы нетленным лет сто не меньше. Трил расчесывала мои волосы и тихо напевала старинную ларийскую балладу «Две тысячи солнечных поцелуев».

Не смогу разлюбить тебя,

Пока все солнечные поцелуи не сочту

Не смогу позабыть тебя,

Пока все солнечные поцелуи не найду

Поцелуи, поцелуи, поцелуи

Что ты прячешь от меня,

Что ты спрятала от меня

Под своими пышными юбками…

Вдруг она прервала пение и воскликнула, согнав с меня сладкую полудрему:

— Вот еще одна иголочка! С теми, что мы уже достали из ваших волос, повелитель, должно быть, выйдет целая пихта.

Трил бросила иголку в стоящую поблизости жаровню. Девушки рассмеялись, но их смех внезапно оборвался.

— Покиньте нас, — услышал я голос матери.

Через мгновение мы остались вдвоем. Она тяжело опустилась в кресло, в котором только что сидела служанка, и откинула вуаль. Меня поразила необыкновенная бледность ее лица. Я не сразу понял, что оно покрыто толстым слоем жемчужной пудры, сквозь который проступали на щеках темные пятна. Глаза обычно такие необыкновенно яркие, будто подсвеченные изнутри, сейчас запали и выцвели, как у старухи.

— Мне сказали, что ты пропадал несколько недель и заявился только вчера поздней ночью весь с головы до ног в смердящей грязи.

Она внимательно разглядывала меня. Уверен, искала хоть крохотный след грязи, хоть малейший изъян.

— Покажи руки, — потребовала она, — Хорошо. Теперь покажи ноги.

Она пробежала взглядом по цепочке старых шрамов и поджала губы.

— Грач Годар сказал мне, что ты все это время провел с мальчишкой Гиринов. Это так?

— Да, — ответил я.

— Он тебе нравится? Этот Гирин?

— Да.

Мой голос неожиданно дрогнул. Сам не знаю почему, я испугался.

— Нравится больше, чем Мэллорик?

— Нет, я его плохо знаю.

Что-то пугающее было в этом ее вопросе, что-то по-настоящему опасное для Гирина.

— Он любит каранских волков, — добавил я, надеясь, что этого объяснения ей будет достаточно.

— Я рада, что он понравился тебе, ведь ты женишься на его двоюродной сестре, младшей дочери покойного Фитто.

— Что? Как это? Но я не могу! Вы же знаете, я не могу!

В замешательстве я вскочил на ноги и тут же снова сел на кушетку, потому что у меня закружилась голова.

— Успокойся, это случиться нескоро. Еще есть время решить твою проблему. Иди ко мне, сядь ближе.

Она ласково погладила меня по щеке. Моя мать делала что-то подобное так редко, что я вздрогнул от неожиданности. Пальцы у нее оказались прохладные, хотя в комнате было очень жарко.

— Ты совсем еще ребенок. Кожа гладкая, будто шелк.

Сказала и взяла меня за подбородок, притянула к себе и поцеловала. Губы у нее тоже были холодные. Я не смог справиться с охватившим меня волнением и почувствовал, что задыхаюсь. От страха перед ней или от жадной неутолимой любви к ней? Я не знаю.

Королева снова закрыла лицо вуалью.

— Скажи им, чтобы нарядили тебя как следует. Хочу, чтобы мой прекрасный Белый Дракон сиял сегодня как солнце.

Барон Кар-Гирин и его старший сын Мазур спешились на площади у Дворца Саркани. Бросили поводья слугам и подошли к запертым золотым воротам. По обе стороны от ворот застыли два бронзовых, сверкающих дракона, таких огромных, что в их тени могла бы укрыться сотня человек. Но сейчас статуи почти не отбрасывали тени — близился полдень. Крохотные фигурки, отец и сын, оба в длинных темно-зеленых кафтанах, украшенных узором из дубовых листьев, долго стояли в тишине. На поясе у них висели мечи и кинжалы с желтыми топазами на рукояти — оружие, посвященное Смеющемуся богу. Головы были не покрыты. Отаро Гирин потел, от него пахло выпитым вчера вином. Светлые, зачесанные назад волосы поредели, должно быть, немало их осталось сегодня на его подушке. Мазур хмурился, переминался с ноги на ногу, щурил глаза — отраженное в блеске золота и бронзы солнце мешало ему сосредоточиться. Раздался протяжный зовущий гул и тяжелые ворота медленно поползли в стороны. Для баронов Кар-Гиринов их никогда не откроют полностью. Для них только узкая щель, в которую отец и сын вошли по очереди.

Чтобы добраться до Дворца им предстояло пройти по длинному коридору, по обе стороны которого сияли огромные отполированные до зеркального блеска золотые диски, такие же как на башнях Солнцедара. Черный обсидиановый песок, скрипел под ногами. Увязнув в нем, Отаро едва не упал. Мазур успел подхватить отца, и дальнейший путь они проделали плечом к плечу.

Дворец Саркани был возведен тремя поколениями моих предков из светло-желтого переливчатого мрамора и более всего походил на огромную гору золотого песка. Он стоял на широком фундаменте, семь его этажей выступали террасами один над другим. Наверх вела крутая широкая лестница. Справа и слева снова и снова золотые диски умножали солнце. Глыбы камня, из которых возвели стены, так плотно смыкались друг с другом, что, говорят, между ними не протиснуть и самую тонкую иглу. Лишь на последнем седьмом этаже, на вершине которого ослепительно горел золотой купол, были высокие стрельчатые окна. Туда, обливаясь потом, по слишком высоким, заведомо неудобным для людей ступеням поднимались барон Кар-Гирин и его сын. Незадолго до того, как ворота внизу приоткрылись, моя мать и я катились на колеснице по покатой дороге, серпантином ведущей на самый верх внутри пирамиды Дворца. Все это огромное пространство в семь этажей мрамора существовало лишь для того, чтобы бароны из последних сил карабкались по лестнице, а Саркани мчались на колесницах.

Когда Гирины добрались до вершины, их встретили слуги и протянули тяжелые чаши из янтаря, до краев наполненные прохладной водой. Измученные жаждой, отец и сын осушили их залпом и прочли на дне надпись: «Это милость Саркани».

Я знаю все это, потому что мне рассказал грач Годар.

У входа в тронный зал Гирины снова долго ждали в тишине до тех пор, пока вновь не услышали нарастающий гул медных труб. Двери распахнулись, и они смогли войти внутрь, укрывшись, наконец, от слепящего света. Отец и следом за ним сын, шли через длинный зал меж двух рядов колонн, облицованных янтарем, вдоль которых замерли без движения безоружные рыцари лари в багряных доспехах. Ближе всех к трону, стоял Мэллорик Золотой Орел. Из-за шлема я видел только нижнюю часть его лица — острый нос, острый подбородок, твердо очерченные тонкие губы. Он почувствовал мой взгляд, и кончик его рта дрогнул в легком подобии улыбки.

Мазур Гирин медленно шел мне на встречу, и я понял, что ошибся, не признавшись ему вчера в том, кто я такой. Я осознал это почти сразу, стоило ему перешагнуть порог. Я должен был сказать ему, как только он назвался сам, или потом перед тем как мы расстались, когда угодно, на самом деле, не важно когда, главное, чтобы он узнал обо всем до того, как сейчас увидит меня — принца Ре Саркани, Белого Дракона. Расшитый жемчугом кафтан стал тяжелым, как доспехи. Обруч, усыпанный прозрачными ларийскими камнями, превращающими свет в божественное благодатное сияние, сдавил голову в тиски. На мгновение я позволил себе поверить, что Гирин не узнает меня. Подумал, что блеск драгоценных кристаллов ослепит его. Что он не посмеет поднять глаза…Что он будет смотреть только на королеву Ю, завораживающе прекрасную в своем усеянном рубинами платье. Не сможет отвести взгляд от острых зубцов короны Саркани, меж которых сотнями сияющих искр блещут семь главных каранских минералов — сапфир, изумруд, рубин, аметист, гелиодор, хризолит и алмаз.

Он узнал меня почти сразу, как увидел. На его лице стремительно сменили друг друга — любопытство, замешательство, смятение, понимание и злость, которую он тут же спрятал за маской учтивости, как подобает вельможе.

Гирины остановились в установленном месте и преклонили колени. Ножны их мечей со стуком коснулись пола. Эти двое были единственными вооруженными людьми в тронном зале. Потому что такова власть Саркани — истинным владыкам и любимцам небес не нужно оружие, чтобы отнять чью-то жизнь. На самом деле, думаю, рыцари лари, что стояли у трона, вполне способны разорвать любого голыми руками. Однако же моей матери хватило бы и одного слова, чтобы убить кого угодно. Тут в стенах Дворца она приговаривала к смерти за преступления против короны и сама же исполняла приговор, приказывая осужденным немедленно умертвить себя. Я спросил ее однажды, так ли это необходимо.

— Я королева, и потому должна быть в сотню раз тверже и сильнее любого из королей, — ответила она, — Чтобы никто не усомнился в моем праве.

Говоря откровенно, не думаю, что кто-то хоть раз в самом деле усомнился.

Отец и сын, стоя на коленях, обнажили мечи и, согласно обычаю, приложили лезвия к своим шеям, протянув рукояти вперед. Королева едва заметно кивнула. Я поднялся со своего места подле ее трона и коснулся кончиками пальцев протянутых рукоятей, принимая символическую жертву. Сначала Отаро, следом его старший сын. Снова запели медные трубы.

— Глори Саркани! Суприм Саркани! — прокричали Гирины.

— Глори Саркани! Суприм Саркани! — прокричали рыцари лари.

Откуда-то сверху полился невидимый голос, провозглашающий, что отныне Отаро Кар-Гирин владеет Гиринладом и землями вокруг него. Милость Саркани, преисполненные благодати, королевское величие и все в таком же духе. В ушах у меня свистела кровь. Вернулся жгучий голод.

Затихли трубы, и Гирины начали пятиться к выходу.

— Симпатичный, — сказала мать, — Похож на Фитто в молодости. Пригласи его на зимнюю охоту. Как его имя, напомни мне.

— Мазур, — ответил я сдавленно.

— Ох, перестань! Что за тон? Ничего я ему не сделаю, — сказала она с легким самодовольным смешком, — Слава вечному солнцу, они доковыляли до выхода. Я так устала. Неделю теперь просплю, не меньше. Завтра вместо меня примешь посланников из Лапана. Выслушай и ничего им не обещай. Понял?

— Да, мама.

На следующий день состоялся парад баронов Кара. Процессия прошла через столицу и под оглушительный грохот барабанов и рев труб и завершила шествие у резиденции Гиринов, над которой снова подняли зеленые флаги с могучим дубом на гербе. Отаро Кар-Гирин раздавал подарки и принимал поздравления. До рассвета бароны пировали, без устали осушая кубки за здоровье королевы Ю.

Я был рад, что Мэлли вернулся. Он скрасил скучнейшую беседу с шестью посланниками из вольного города Лапана саркастическими комментариями, едва уловимыми гримасами и жестами, предназначенными только для меня одного. И все же я физически ощущал, как бездарно тают минуты моей жизни, пока слушаю просьбы и доводы лапанцев, совершенно бессмысленные, потому что моя мать уже решила отказать им.

Когда с делами было покончено, я рассказал Мэлли историю о Громе и лагарском клеще. Он назвал меня безответственным болваном, что было в сущности совершенно справедливо. Потом выпил вина за нас обоих и поведал о своих похождениях в Западных воротах. Там с ним произошла какая-то путанная любовная история, которая закончилась так же стремительно, как и началась. Я слушал его вполуха, размышляя, как мне объясниться с Гирином. Я понимал, что наверняка задел его чувства, но не знал, как мне следует вести себя теперь. Кто должен говорить с ним — принц Ре или конюх Ремуш Немо? И зачем я вообще ввязался в эту глупую нелепую игру?

Утром я отправился на конюшню, снова надев простые темные одежды. Стойло Грома пустовало. Как оказалось, люди Гиринов явились едва рассвело и забрали его. И вернули назад Луча. Белый жеребец был в превосходном состоянии, отмыт и расчесан, а грива и хвост заплетены на каранский манер и украшены желудями из малахита в серебряной оправе — в знак безграничной благодарности за милость багрянородного принца Ре.

Такого поворота я не ожидал, мне даже в голову не пришло, что Мазур станет увиливать от объяснения со мной. Я был уверен, что увижу его, как обычно, в куртке грума сидящим на ступенях малой конюшни. Значит ли это, что я обидел его куда сильнее, чем думал? Он сердится? Как вообще он посмел сердиться на меня?

— И что ты сделаешь? Пожалуешься матери, чтобы она заставила его любить тебя? — прошипел я сам себе под нос, — Проклятие!

Поразмыслив немного, я приказал отправить Мазуру Гирину в подарок одного из тех халлийских жеребцов, которые ему так понравились. Он вернул его в тот же день с посланием, где говорилось, что такой неопытный наездник, как он, не достоин столь совершенного коня и непременно погубит его. От злости я чуть не задохнулся. Впервые за долгое время почувствовал, как бьется в жилах тигр, как рвется наружу с каждым моим выдохом. Видя мое состояние, Мэлли приказал принести мяса с кровью и родниковой воды. Пока я ел, он играл на лютне и пел какие-то легкие немного непристойные песенки, которые услышал недавно в Западных воротах. У него был красивый голос и забавная манера изображать на лице эмоции, о которых он пел, с комичным преувеличением. В конце концов я успокоился и приказал отправить этому упрямцу Мазуру Гирину трактат математика Гасгаллета в переплете из кожи крокодила с нефритовыми пряжками, который этот прославленный ученый муж прислал мне в прошлом году. На следующее утро из резиденции Гиринов явился посланник с вышитым на груди гербом, белый как снег, едва живой от страха, чтобы вернуть фолиант и в точности передать слова своего господина: