Бароны один за другим прибывали на холмы и ждали возвращения королевы. Однако же меня это совершенно не волновало. Потому что я знал, присутствие наследного принца потребуется только в тот день, когда новый барон Кар-Гирин получит ярлык и все вернется на свои места.

Так что я натянул невзрачные черные одежки младшего конюха и отлично проводил время с собаками и лошадьми. Отдельным удовольствием было наблюдать за мучениями главного конюшего господина Дожида Дожа, совсем недавно принявшего дела у своего почтенного предшественника. Как мне стало известно, Дож заплатил немалую цену за свое положение — женился на богатой вдове, а приданное потратил на покупку должности при дворе. Словом, человек он был целеустремленный и умел распорядиться деньгами наилучшим образом. И вот бедняга приготовился вкусить плоды своей изобретательности, как оказалось, что вместе с Белыми конюшнями ему достался младший конюх Ремуш Немо, который повсюду сует свой нос. Забавно было наблюдать, как при моем появлении его лицо покрывалось пятнами всех оттенков красного, а хребет неестественно изгибался в попытках принять стратегически верное положение. Он не понимал, как иметь со мной дело, потому что, как и прочие приближенные к Дворцам благородные лари, знал только два способа обращаться с людьми — угодливое лицемерие для господ и презрительная жестокость для слуг. Однако, надо признать, он отлично справлялся с тем, что касалось денежных вопросов, имел чуткий нюх на выгодную сделку, и действительно разбирался в лошадях.

В то солнечное осеннее утро я пришел из псарни, где провел ночь, на конюшню, чтобы обсудить с доктором Руффо судьбу старой кобылы по кличке Чочо, которая была матерью одного из моих любимых жеребцов. Все мои животные получали привилегию доживать свой срок в старом Зверинце, где их окружали заботой и лаской. Я решил, что пора и Чочо отправить туда. Доктор Руффо в то время начал заметно сдавать, кажется, его подкосила недавняя смерть жены. Он часто повторял одну и ту же унылую шутку про то, что ему самому пора отправляться на покой в старый Зверинец. Тем не менее он все еще был самым сведущим коневодом из ученых мужей, мастером ятрохимии и автором трактата «О лечении и научении лошадей», который знал наизусть каждый коннозаводчик Карилара.

Руффо я нашел у малой конюшни, что использовалась для временного содержания. Он стоял понурившись, весь скукоженный и сутулый, усталый, хоть было еще утро. Я тогда понял, что доктор уже совсем старый, и что ему куда тяжелее нести службу, чем Чочо. Главный конюший Дож, дородный и высокий, угрожающе нависал над доктором, рубил ребром ладони воздух и, кажется, отчитывал старика. Мне это совсем не понравилось. Между ними пригорюнился молодой светловолосый парень в куртке грума, расшитой серебряными дубовыми листьями — символом дома Гиринов. Он хмурился и переминался с ноги на ногу, словно не мог устоять на месте от волнения.

Я спросил, в чем тут дело у знакомого конюха, возившегося с коневозкой, украшенной изображением дуба и двух медведей. Он рассказал, что грум Гиринов притащил рано утром больного жеребца, чтобы показать знаменитому магистру Руффо. Оказалось, что у жеребца есть признаки какой-то то ли лихорадки, то ли отравления. И вот достопочтенный конюший требует животное немедленно умертвить и тушу сжечь, а-то как бы чего не вышло. Грум, само собой, с таким поворотом событий не согласен, потому что этот жеребец не просто какой-то жеребец, а любимый жеребец молодого господина Гирина — лучший в своем поколении представитель знаменитой кар-гиринской породы по кличке Гром. А магистр Руффо не уверен, что дело в лихорадке и подозревает, что виной всему укус какой-то мухи. Однако, не может подтвердить свою догадку фактами, оттого достопочтенный Дожид Дож не желает его слушать. Спорят они уже давно и, кажется, дело может дойти и до драки.

Я подошел к спорщикам так, чтобы конюший заметил меня последним. Он говорил напористо и необычно хрипло, видно было, что он зол и с трудом держит себя в руках:

— Я за последствия отвечать не намерен, — втолковывал он груму, — А что если хоть одна лошадь принца Ре подхватит заразу? Он же нас всех живьем съест! Ты хоть подумал, какой опасности подвергаешь всех нас, притащив сюда больное животное? О, боги мои! Клянусь солнцем, я это так не оставлю! Я своими руками забью этого несчастного жеребца, и вы меня не остановите!

Грум молча смотрел на него немигающим взглядом, словно хотел проткнуть насквозь.

— Господин Дож, повторяю в тысячный раз, — сказал Руффо устало, — Это могут быть последствия укуса лагарского клеща. Мы не должны спешить. Жизнь этого жеребца тоже чего-то да стоит.

— Свою я точно ценю больше! — выкрикнул Дож, — Вы не нашли след от укуса? Так ведь? И к тому же ни одного лагарского клеща тут в окрестностях столицы никогда не видывали. Вы на диск Солнцедара ляжете за свою правду? Верно, что нет!

— Я не могу толком осмотреть несчастное животное. У него нервная горячка, и он не подпускает к себе никого, — сказал Руффо и посмотрел на меня.

— С этим могу вам помочь, — предложил я, потому что меня охватило нешуточное любопытство.

Дож, который до этого момента не замечал, что я стою у него за спиной, отпрыгнул в сторону как испуганный кролик. Никогда прежде я не видел, чтобы мужчина его комплекции столь стремительно двигался. Конюший смотрел на меня так, словно я собираюсь съесть его заживо прямо сейчас.

— Благодарю тебя, Ремуш, — сказал Руффо, — Однако же, если это действительно заригхансая лихорадка, тебе не стоит подвергать себя опасности. Известны случаи, когда при близком контакте с больными животными, на людей переходила язвенная болезнь. И вам, юноша, — добавил он, обращаясь к груму, — стоит как можно быстрее тщательно вымыться с щёлоком и предать огню все свое одеяние. Всю сбрую, и седло, что было вчера на Громе, пожалуй, что тоже…

— Магистр Руффо, — подал голос грум, — Какова вероятность, что это действительно заригханская лихорадка?

— Такая вероятность есть, но я все же больше склоняюсь к версии с укусом клеща. В начале оба эти недуга похожи один на другой, но через пару дней лихорадка проявит свою смертельную суть, а яд насекомого едва ли способен убить такое могучее животное, как Гром.

Грум сдавленно застонал. Конюший вытер лоб платком и прочистил горло.

— Господин Ремуш, — сказал он и тут же осекся, — Хм… конюх Немо, ты, верно, слыхал о заригханской лихорадке? Я вот по воле судьбы стал свидетелем того, как эта подлая болезнь

выкосила за неделю целый конезавод в Барто-ларе. Если есть хоть один шанс, что это она, то нам стоит немедля закрыть малую конюшню и всех, кто имел дело с больным жеребцом, людей, запереть на неделю, хотя бы. Ну а Грома, да и всех прочих лошадей, которые с ним рядом побывали, стало быть, как бы ни было жаль, но все же последствия… на чаше весов, так сказать, не мало.

— На неделю? Всех лошадей? — воскликнул пораженный грум.

— Хотя бы на неделю, — твердо заявил конюший.

— Магистр Руффо, что вы думаете? — спросил я.

— Это укус лагарского клеща. Уверен, если жеребец подпустит нас к себе, мы найдем след от укуса, — ответил Руффо надтреснутым голосов. Видно было, что этот спор измотал его, и он вот-вот готов отступиться.

Из конюшни послышалось ржание и жуткий грохот.

— Я пойду проверю Грома, — встревоженно воскликнул грум и скрылся за дверями.

Руффо тяжело опустился на ступени.

— Господин Ремуш, — сказал Дож, — У жеребца жар и нервное возбуждение, и, главное, желтая пена на губах. Я видел это прежде в Барто-ларе.

Я переводил взгляд с одного на другого. Признаюсь, в те минуты я растерялся. Конечно, из книг я знал о заригханской лихорадке — смертельной, очень заразной, но к счастью редкой болезни. Дож был прав — опасность распространения такого злого недуга очень велика. Разумный человек умертвил бы больное животное и закрыл на карантин все конюшни, где успел побывать этот злосчастный Гром. Все до единой, отсюда и до земель Кар-Гирина. Версия с укусом клеща, мне нравилась гораздо больше, за исключением того, что лагарский клещ водится исключительно в Лагарском лесу.

— Повелитель, то, что я вам не нравлюсь, не значит, что сейчас я не прав, — сказал Дож твердо.

Я почувствовал исходящую от него уверенность и искреннюю неподдельную тревогу. Конюший был человеком хитрым и чванливым, но не дураком и не паникером.

— Я понял. Скажите, Руффо, этот треклятый клещ живет где-то кроме Лагарского леса? — спросил я со слабой надеждой.

Старик поднял на меня печальные выцветшие на солнце глаза и произнес:

— Возможно, что да. Я слышал, были случаи по обе стороны реки, что течет через Лагарский лес. Ниже по течению там, где начинаются поля Кар-Зарема.

— Подождите! Что вы сказали? У реки? На берегу реки? — воскликнул грум, появившийся в дверях конюшни.

— Да, юноша. Не помню, как зовется эта речушка… Я был там однажды, в молодые годы, когда еще не женился… Лечил любимого мерина Кар-Зарема… как там его звали? Все стал забывать… По весне там лес сплавляют… молевой сплав идет. Думаю, может, с бревнами и разносят этих клещей по берегам? Клещи эти живучие, будто бесы!

Грум достал из поясной сумки сложенную в несколько раз карту. Когда он разворачивал ее перед глазами Руффо, руки его тряслись.

— Вот здесь, — сказал доктор, ткнув узловатым пальцем в карту.

— Я был здесь… — сказал грум, — То есть мой господин Гирин верхом на Громе во время путешествия сюда во Дворцы… Мы сошли с тракта… Там неподалеку, то есть я хочу сказать, что Гром был там у самой реки. Там затор из-за сплава, груда гниющих бревен у берега, к воде толком и не подойти… Проклятие!

— Юноша, если все так, как ты говоришь, — сказал Руффо, — Тебе придется как следует поискать след от укуса. Я не смогу тебе в этом помочь, глаза подводят меня.

— Ваша взяла — ищите, пока солнце не село! — воскликнул Дож, — Но никого из своих людей я подвергать опасности не стану. Я знаю, что делает заригханская лихорадка! Гниющие зудящие язвы на руках, на лице и в паху!

— Гром все еще не подпускает меня к себе. Попытался укусить, когда я подошел слишком близко, — сказал грум, — Но, будьте уверены, я сделаю все, что нужно. Магистр Руффо, благодарю вас! Вы дали мне надежду.

— Я помогу тебе успокоить его, — сказал я, сам себя удивляя.

Скажу честно, язвы меня совсем не привлекали, тем более в паху, но на меня как-то подействовала решимость грума и то, с каким достоинством он держался. Было видно, что ему страшно также как и всем нам, даже больше. Он свой страх не прятал за напускным хладнокровием или бравадой, как часто поступали молодые рыцари из моего окружения, делая вид, что вовсе ничего на свете не боятся. И потому, не прибегая к такого рода притворству, грум казался куда отважнее и решительнее любого из показных смельчаков. Позднее, когда я узнал его лучше, то понял, что его храбрость отчасти питало тщеславие, свойственное всем баронам Кара в той или иной степени. Во всяком случае он, мой дорогой Мазур Гирин, всегда был озабочен тем, чтобы в глазах других выглядеть благородным и достойным человеком, а лучше всего героем. И это ему, как правило, удавалось.

Так вот на мое предложение помощи он ответил:

— Нет, конюх Немо, это слишком опасно. Вам всем следует держать подальше от конюшни до тех пор, пока я не найду следы укуса. Магистр Руффо, опишите как выглядит укус этого треклятого клеща?

Я опешил от того, как небрежно этот белобрысый грум отмахнулся от моего предложения, вообще-то невероятно смелого и благородного! Да во всех Дворцах и их окрестностях не нашлось бы еще хоть одного конюха, который предложил бы ему помощь по собственной воле! И к тому же этот неблагодарный выскочка посмел указывать, где мне следует находиться! Само собой, я оттолкнул его от прохода и направился прямиком к стойлу, где стоял злополучный жеребец.

Вид у Грома был страшный. Он раздувал ноздри, лязгал зубами и фыркал со свистом, разбрызгивая вокруг себя желтую, как мимоза, пену. Выгибал шею, дышал тяжело и слишком часто, тряс головой и скалился, обнажая покрытые налетом воспаленные десны. Желтоватый пот с резким ядовитым запахом струился по спине. Бедолага то топтался на месте, то резко бил задними копытами в стену с такой яростью, словно желал разрушить. И все же никогда прежде я не встречал столь совершенного представителя кар-гиринской породы. Передо мной был выдающийся жеребец вороной масти, статный, с безупречными пропорциями, лебединой шеей и сухой большеглазой мордой, широкой грудью и густой длинной гривой. Настоящее сокровище!

— Больно смотреть, — произнес Руффо печально.

Я обернулся и обнаружил, что все трое стоят у меня за спиной.

— Верно, — ответил я, — За жизнь такого прекрасного создания стоит побороться.

Конюший Дож промокнул пот со лба и сказал:

— Я отправил конюха за вашими инструментами, магистр Руффо. С сообщением в резиденцию Гиринов, думаю, пока стоит повременить. Будем надеяться, что нам удастся пока что сохранить все в тайне. Я подожду у дверей.

— Хорошо-хорошо, — ответил Руффо, усаживаясь на тюк с сеном.

В самом конце конюшни было занято еще одно стойло. Оттуда выглядывала симпатичная каурая лошадка, в которой я сразу узнал старенькую кобылу доктора. Вот еще один повод надеяться, что болезнь Грома не заразна.

Мы с грумом переглянулись. Он кивнул мне и снял со стены веревку.

— Как твое имя, конюх? — спросил он.

— Ремуш Немо. А твое?

— Зови меня Азур. Знаешь, как делать каранский хомут?

Я кивнул.

— Хорошо. Поможешь мне с этим. Постарайся, чтобы Гром тебе мозги не вышиб, — сказал Азур и направился к стойлу.

— Подожди. Дай мне сперва успокоить его.

— С чего ты взял, что у тебя получиться лучше, чем у меня? Я знаю Грома с рождения!

— У нашего Ремуша есть особый дар, — сказал доктор, — Позволь ему показать, на что он способен, Азур.

Мне польстило то, что Руффо назвал особым даром мою способность ладить со строптивыми животными. Я не отдавал себе отчет в том, что за ней кроется что-то необыкновенное, полагая, что все дело в моей самоуверенности. Которая теперь, когда на меня были направлены две пары внимательных глаз, слегка пошатнулась. При обычных обстоятельствах я действовал спонтанно, особо не задумываясь о том, какое произвожу впечатление. Теперь же мне казалось, что я должен сделать что-то «особое» — магический жест или заклинание.