Мальчишка говорил с таким восторгом, что Юри невольно передались его чувства.
— Тотто Арри, я всегда знала, что ты способен стать всадником.
— Спасибо, госпожа Юри!
— Хватит любезностей, — сказал Рем, откидывая в сторону меховое одеяло, — Юри, обними меня, я понесу тебя в шлюпку. Арри, собери ее вещи и не забудь посох, что я подарил ей.
Юри прижималась щекой к плечу Рема, пока он нес ее на руках. Сквозь плеск волн, сквозь скрип весел, сквозь возбужденную невнятную речь моряков, пыталась услышать биение его сердца, так словно ничего важнее не было на свете. Голова кружилась и мысли путались, как нитки, и ничего не получалось связать воедино. Вскоре она вовсе перестала понимать, что вокруг нее — явь или сон. Она засыпала и просыпалась, слышала сквозь полудрему встревоженные голоса, лязг, грохот, скрип. Казалось, что мир вокруг пришел в беспорядочное движение, и ей никак не удавалось хотя бы на мгновение заставить его остановиться.
Она билась в лихорадке, обливаясь липким потом. Жар сменялся ознобом. Руки и ноги леденели и становились чужими, непослушными. В самую страшную ночь холод, кроме которого не осталось больше ничего, мучил ее до тех пор, пока Церна — горячий, раскаленный как уголь, — не лег рядом с ней, укутав своим ароматом. Она чувствовала звериное влажное дыхание и шелк его шкуры. Жадно, будто воду пила, вдыхала его запах, и становилось сладко сперва во рту, а потом волшебная сладость растекалась по всему телу, мягким приливом прокатывалась от макушки до пяток. Когда Юри открывала глаза, то пыталась отыскать Церну в темноте качающейся комнаты. Безуспешно. Она была совсем одна.
И все же верила, что он где-то рядом, что он рядом с ней, а не остался там среди серых камней Древнего континента. Мысль эта успокаивала ее, и она засыпала, надеясь, что совсем скоро снова его увидит.
Приходили к ней и тревожные видения — мутные, бесплотные и вязкие. Ей казалось, что кто-то ищет ее, шарит в темноте у изголовья, стоит притаившись за дверью, скребет по половицам. То это был Мастер с белым светящимся глазом, то Миро с окровавленным перекошенным лицом и отчего-то вовсе без глаз. Он ощупывал воздух вокруг себя, словно искал что-то самое ценное на свете, что-то утраченное навсегда. Из пустых глазниц капали на пол кровавые слезы. Приходил Капитан Дин Рабат и склонялся над постелью. Из лохматой спутанной бороды выползали десятки черных блестящих змей и с глухим стуком падали на одеяло. Он кричал, что выбросит никчемную девчонку за борт, если она тотчас не встанет на ноги. Но Юри знала, что стоит произнести заветное «Церна», и она ощутит на лице горячее дыхание зверя, и в тот же миг все пугающие видения обратятся в дым.
Когда Юри очнулась, первое, что увидела — клочок синего неба в маленьком квадратном окошке. Огляделась. Узнала крохотную, похожую на сундук каюту, которую они с Ремом занимали в прошлый раз. В изголовье узкой койки с высокими бортами все тот же столик. Только теперь вместо бумаг он завален тряпками и плошками с налипшей грязью, в которой угадывалась засохшая и застывшая камнем мазь из листьев олео. Глиняная бутылка каталась по полу из угла в угол, натыкаясь по пути на брошенные кое-как сапоги. Рядом с койкой покачивался на двух железных кольцах, прицепленный к потолочной балке, гамак, из которого свешивалась рука вся в пятнах от сока олео — старых бледных и совсем свежих рыжих. Юри села на постели. Теперь она увидела лицо спящего Рема и не смогла удержаться от улыбки, заметив у него на носу такие же рыжеватые пятна, как и на пальцах.
Все тело болело, словно на нем не осталось живого места. И в то же время она ощущала необычайную легкость, как будто сбросила тяжелую ношу, которую тащила уже очень давно. Откинула одеяло и охнула, обнаружив, что одета в одну лишь легкую короткую, едва прикрывающую бедра рубашку. От смущения перехватило дыхание, и сердце ударило в грудь с разбега.
Повязка на бедре была свежая, чистая. Юри принюхалась и поняла, что кроме знакомого запаха олео, есть еще один нежный, сладковатый, цветочный, которым пахла теперь она сама с головы до ног.
— Тебе лучше! Благословенное утро! — услышала она радостный голос Рема.
Юри немедленно натянула на голову одеяло и отказывалась вылезать из своего убежища до тех пор, пока он не пригрозил ей, что позовет на помощь капитана.
Вечером, когда в маленьком квадратном окошке уже покачивался бледный серп луны, в дверь постучали. Рем вышел и тут же вернулся обратно, сообщив, что капитан интересуется, можно ли войти. Юри кивнула и натянула одеяло так высоко, что видны были только глаза. Она ожидала увидеть пугающего героя своих лихорадочных видений, но вместо него в каюту вошел незнакомец, в котором она с трудом узнала Дина Рабата. Вместе с пестрой нелепой одеждой и женским беретом исчезла косматая борода, обнажив толстощекое лоснящееся лицо с крупными будто выточенными из камня чертами. Его коротко стриженную голову венчала аккуратная круглая шапочка, какую часто можно увидеть на моряках, вернувшихся из плавания в Халли. Костюм был строг и опрятен, ладно скроен из темно-зеленого шелкового жаккарда с традиционным халлиским узором. Теперь капитан куда больше походил на удачливого дельца, нотариуса или доктора, чем на морского разбойника, которым являлся на самом деле.
Дин Рабат коротко расспросил Юри о самочувствии. Затем сообщил, что собственноручно изготовил настойку на цветах синего подснежника с каплей драгоценного карпулиного яда, которую уважаемый Ремуш столь успешно применял для лечения лихорадки. Так же добавил, что рекомендовал бы для закрепления успеха отворить кровь, чтобы выпустить вместе с ней скверные воспоминания. И под конец, с видимой неохотой извлек из кармана кошель с монетами и положил на стол. То была причитающаяся Юри выручка за ее белую карпульку. Как оказалось, дело с карпулями принесло больше прибыли, чем они могли надеяться. Халлийский купец, с которым они торговались за шкурки, предложил обратиться к гадателю, что было обычной практикой в таких делах. Гадатель выслушал их с томным высокомерием знатока, после чего несколько раз подбросил в вверх разноцветные деревянные палочки, дал им рассыпаться на полу, затем чертил на песке дуги и стрелки, потом долго щелкал счетами и в конце концов вынес вердикт — карпуля надо брать, цена на шкурки в скором времени вырастет. Так что благодаря этому самодовольному шарлатану им всем удалось неплохо заработать.
Когда капитан ушел, Юри высыпала на одеяло золотые монеты с профилем королевы Ю и рассмотрела каждую, поднося к свету. Никогда еще она не держала в руках столько денег!
Она была все еще очень слаба и все время спала, крепко, почти без сновидений. Когда в первый раз меняла повязки на ранах, решительно отказавшись от любой помощи, разрыдалась от жалости к себе. Возвращаться мыслями на дно ущелья было мучительно. Если бы она могла, то вовсе стерла бы из памяти тот день. Вырезала бы страницу из хроники своей жизни и бросила в огонь без сожалений. Может быть, в конце концов ей бы это удалось, если бы не жгучий едкий страх за Церну, сидевший в ней как заноза. Она не верила Рему и верила одновременно. Не решалась снова спросить о тигре, опасаясь вызвать его гнев, или что еще страшнее побудить начать разговор о случившемся, о ее чудовищной глупости. И в то же время не могла перестать думать о том, стал ли по ее вине Церна пленником в свинцовой клетке. Мучаясь в ловушке неопределенности, куда сама себя загнала, Юри пыталась уловить какие-то тайные сигналы, едва различимые знаки того, что тигр все еще со своим торром. Если Рем вдруг казался грустным или уставшим без очевидной причины, что случалось довольно часто, потому что морское проклятие все еще мучило его, она немедля убеждала себя, что все опасения оправданы. И что Рем вот-вот испытает все красочно описанные Радой последствия разлуки с тигром, и конечно же возненавидит Юри, потому что именно ее самонадеянность, глупость и доверчивость, всему виной. В минуты, когда страхи овладевали ей целиком, она начинала безотчетно и остервенело грызть правую руку и как-то раз прокусила палец до крови.
Однажды Юри проснулась посреди ночи и увидела, что гамак пуст. Она лежала, прислушиваясь к звукам вокруг — скрипам, стукам, скрежету и щелчкам, плеску, гулу, хлюпанью и тихому позвякиванию. И внезапно поняла, что слышит теперь так же хорошо, как и прежде. Скрипнула дверь, тень скользнула в каюту. Прозвучали острожные шаги, шорох одежды, тихий стук сапог, скрежет железных колец, держащих гамак. Юри слушала мерное дыхание Рема. Ей казалось, еще немного и она услышит, как бьется его сердце. Стараясь изо всех сил, она надеялась услышать и Церну. Рем вздохнул и заворочался.
— Юри… ты не спишь?
Что-то болезненно дернуло в груди. И без того крохотная каюта вдруг стала невозможно тесной. Юри показалось, что он сейчас еще что-то спросит или заговорит с ней о том, что случилось там на дне ущелья. Она зажмурилась и вжалась в подушку, чувствуя, как подступает удушье. Рем ничего не сказал. Его дыхание совсем скоро стало размеренным и спокойным.
Через несколько дней Юри уже достаточно окрепла, чтобы выйти из каюты, постоять у борта, глядя на бесконечную серую гладь океана. Промозглый ветер вскоре загнал ее обратно под теплое одеяло, но свидание со свежим воздухом придало ей сил. Рем сказал, что они совсем скоро будут на Исле. Возможно, уже завтра на рассвете увидят огни Врата. Возвращение домой в Нежбор представлялось чем-то почти немыслимым, и Юри понимала, что на самом деле ей некуда возвращаться. То прошлое, что она помнила, уже рассеялось как дым на ветру. Порой ей казалось, что даже братья не узнают ее при встрече. Пройдут мимо как незнакомцы. Она спросила Рема, что они будут делать, когда сойдут с корабля.
— Мне надо разыскать Мазура Гирина, — ответил он, поднимая глаза от книги.
Коротая тягучие дни плавания, они по очереди читали «Дюжину историй о чудесах». Книга, и без того довольно ветхая, совсем развалилась. Страницы то и дело выпадали и путались, так что окончание сказки про жениха из Подземного мира поменялось местами с историей о Короле-солнце и собачьей шкуре, а Хромоножка и Морской царь стали частью рассказа о Ведьме с Гремучего утеса, приключения Глиняного мальчика оборвались вдруг там, где началась баллада о Людоеде и Дровосеке. Когда Юри обнаружила эту путаницу, то чуть не расплакалась от досады. А Рем сказал, что так ему даже больше нравится.
— Почему ты так уверен, что этот твой Гирин на Исле, и что он согласится помочь? — спросила Юри.
— Потому что Гирин это Гирин. Хочешь расскажу, как мы с ним впервые встретились?
— Хочу, но ты скажи сперва, в этой твоей истории никто не умрет страшной смертью? Потому что все твои истории такие… ну, знаешь, мрачные, жуткие и очень грустные.
— Пожалуй, ты права в моих историях всегда кто-то умирает. И в этот раз тоже кое-кто умер… Но это забавная история! Я обещаю.
Юри посмотрела на него с недоверием.
— Ладно, — согласилась она, — Только чтобы никаких шалишимов, жутких казней, мучений, сгоревших заживо и всего такого!
— Обещаю, никаких шалишимов. Слушай…
Я уже говорил, что очень люблю своих собак? Я так скучаю по ним! Первых двух щенков каранских волков белого окраса я получил в подарок, когда мне исполнилось тринадцать. Их сложно дрессировать и почти невозможно добиться, чтобы они размножались в неволе. Потому прирученные каранята большая редкость. Так вот у меня они сразу прижились. Послушание превосходное! Я у них голодных из миски еду таскал, ни разу не дернулись. Правда, троих псарей они мне хорошенько погрызли… Но те сами виноваты, знали с кем дело имеют. Все же надо понимать, что каранята — это собаки пылкие, гордые и куда крупнее мастифа или маламута. Хотя с маламутами у них есть некоторое внешнее сходство. Была даже у меня глупая идея их скрестить! Думал, получиться укротить хоть немного дикий каранский норов. Мне уже даже привезли хорошую суку, крупную, но я их рядом увидел и понял, что ничего путного не выйдет.
С тех пор по всем Каранским горам разыскивали для меня подходящих щенков. Через пять лет на моей псарне было полдюжины выдающихся собак превосходного качества. Предпочтение я отдавал белым и черным. Щенков попроще с волчьим окрасом в разведение не пускал, но тоже оставлял при себе, потому что не хотел отдавать тем, кто с ними не справится. Мэлли уговорил меня подарить ему одного славного кобелька из тех, что помельче. В конце концов они поладили, но настрадались оба. Потому я больше не рисковал.
Псарня стояла рядом с Белыми конюшнями, где содержались мои лошади, так что я за одно утро успевал навестить всех своих любимцев. И если не было иных дел, то оставался там до вечера, а бывало, что и ночевал. Все, кто работал там, знали, что в те дни, когда я одет просто и волосы мои заплетены в косу, следует обращаться ко мне младший конюх Ремуш Немо и никак иначе. Разговаривать прямо и просто, без угодничества и лести. Тех, кто не смог совладать со своим подобострастием, пару раз показательно высекли, так что вскоре установленный мной порядок соблюдался неукоснительно.
Когда пришло известие о кончине барона Фитто Кар-Гирина, моя мать отправилась на охоту за оленем в Королевский лес. Она очень любит эту забаву, потому и не подумала изменить планы. Приказала наследникам покойного Фитто явиться во Дворцы и ждать сколько потребуется в резиденции Гиринов, что располагалась на холмах рядом со столицей. Я уже говорил, что все в Кариларе принадлежит Саркани. Короли даруют баронам пожизненное право пользоваться землями и тем, что на них находится, но после смерти владельца, все его имущество возвращается к Саркани. И любой из баронов Кара может претендовать на наследство. Так что после смерти Фитто почти все они прибыли во Дворцы. Не думаю, что бароны всерьез рассчитывали получить ярлык на земли Гиринов. Это была традиция, установленная кем-то из моих предков. Возможность вложить в головы баронов то, что по мнению Саркани там должно находиться. Потому моя мать и не спешила. Знала, что встреча с подданными потребует немало сил. Когда она использовала голос в полую мощь, то уставала так, что после ей требовалось несколько дней на отдых.